Кузнецов и его команда

Иногда я читаю «Едиот» и «Маарив», «Гаарец» не читаю — недопустимо, чтобы у газеты была своя позиция. Нужно давать читателям объективную информацию, и только под рубрикой «Мнения» можно выражать свою точку зрения. Но заявлять о наличии у газеты политической позиции?!

Уволить – героя, готового на смерть ради того, чтобы евреи – сотни тысяч семей - смогли вырваться из-под «железного занавеса» и уехать в Израиль?! Уволить всемирно известного борца с тоталитаризмом, сидевшего – за инакомыслие - в камере смертников?! Наконец, уволить создателя самой успешной в Израиле русской газеты?!

В коридорах обеих редакций стояли аппараты-кипятильники. Эдик пил чай – очень крепкий. Выходил из кабинета и заливал заварку кипятком. В этот момент обязательно в редакцию заходил какой-нибудь графоман или правдоискатель. Войдя, подбегал к столу, за которым сидит секретарша, и спрашивал: «Где найти Кузнецова?»

Йосеф Менделевич рассказал, как он познакомился с Эдуардом Кузнецовым и как они готовились к угону самолета. Но он не считает свою отсидку в ГУЛАГе высокой ценой за свободу советских евреев. Для него лагеря стали еще одним этапом нравственного формирования и духовного самосовершенствования, потому что там сидели не только уголовники, но и инакомыслящие, диссиденты.

«Тин» рос вместе с нами, постепенно народу в редакции прибывало. В первых 25 номерах со своим творчеством отметились около сорока разных авторов, фотографов, художников. Приложение заметили ивритоязычные газеты и телепередачи. Одна из статей, озаглавленная «Не «Рош Эхад», отметила, что «вестевское» приложение «куда более наглое и зубастое», чем ивритоязычные аналоги больших газетных концернов. 

Главный редактор, Эдуард Самойлович Кузнецов, был настоящей живой легендой. Но в заоблачных высях он не парил, а плотно руководил газетой, прочитывая каждый готовящийся к выпуску материал. Не чурался он и «черной» работы. Если срочно нужно было дать какую-то новость, а все были заняты чем-то другим, сам садился за компьютер и переводил с английского только что сошедшее с телетайпа сообщение. Я за это его сильно уважал.

По словам Галили, редактор отдает себе отчет, что при новом политическом раскладе репатриантов считают решающей силой на выборах и на референдуме. И в свете того, что увольнение Кузнецова воспринимается как «политическая чистка, которую истеблишмент провел в преддверии референдума», - нового редактора сейчас подcтерегают за каждым углом.

Как только ГБ почует, что ты дал слабину, они станут тебя вербовать, стараться сломать, превратить в тряпку и своего слугу. То есть выхода нет: если ты сдуру попал в ряды героев – оставайся на первой линии фронта до конца, никуда тебе не деться. Нет отхода, нет серединного пути. И назад пути нет.

Вот сидят втроём - Буковский, Федоров, Кузнецов. Вроде видят людей кругом, но друг друга - лучше, не выпускают один другого из поля зрения. Вроде слышат людей кругом, но частично, а друг друга - не пропуская ни звука.

Он произвел на меня на той встрече впечатление значительное. Очень крепкий человек. От него можно было ожидать поступка, проявления чувства, очень громкой яркой фразы, как мне показалось. Дальнейшее пребывание вблизи этого человека показало и доказало, что то первое мое поверхностное впечатление было верным.

Я написал «мы», однако это «мы» есть выражение позиции главного редактора, Кузнецова. Для него главным всегда была свобода выражения своих взглядов, лишь бы они были изложены понятным и грамотным языком.

В такой атмосфере рождалась новая израильская русская газета. Назвать ее мы решили простенько: «Время». Видимо, потому что ощущали: сейчас – наше время, наш час. Пора поднять планку «эмигрантской» прессы. Высоко! На самый верх.

«У евреев – психоз рассудочности», говаривала Майя. Наших левых она постоянно уличала в «интериоризации христианского мифа о богоубийстве», продуцирующего еврейскую самоненависть, которая облекается в идеологию яростного антисионизма.

Вслушиваясь, вчитываясь и снова вслушиваясь в новые стихи Михаила Генделева, я поначалу то и дело вылавливала из собственного внутреннего гула и шума приблудившееся слово «милость». По контрасту: для поэтической вселенной Генделева не существует понятия более чуждого и враждебного, чем это сладкое слово. Надежду на милость он однозначно расценивает как ожидание милостыни, даже если выясняется, что нищим придется объявить нашего всеобщего любимца Мандельштама.

Мы с Володей, который всерьез увлекся сионизмом, были настроены на отъезд в Израиль, но в то же время до хрипоты вели споры с друзьями о том, имеем ли мы право уезжать или надо пытаться бороться с режимом, оказывая ему хотя бы интеллектуальное сопротивление.

Услышав сирену, оставшиеся в редакции сотрудники (за исключением Кузнецова) уныло поплелись в так называемую герметизированную комнату – подсобное помещение, в котором крест-накрест заклеили скотчем окна, а при входе клали – в полном соответствии с требованиями армейской пресс-службы – мокрую тряпку: именно она должна была впитать в себя всю саддамовскую «химию».

Как только вышла первая публикация, в редакцию хлынули письма. Десятки писем, сотни. От таких же пострадавших. Но теперь уже – из Москвы, Санкт-Петербурга и многих других городов бывшей  коммунистической империи. Практически каждая жертва рухнувшей сделки рассказывала (и подкрепляла документами!) одну и ту же историю: сотрудники «Израсова» обещали не просто перевести доллары в Израиль, но вернуть их – с процентами! Да еще с какими!

Повар сходу смекнул, что шумная компания таких же, как он, репатриантов сулит ресторану головокружительное будущее: «У нас тут газетчики – сделают нам рекламу!». Роковая ошибка! За каждый съеденный шашлык, кебаб или салат команда Кузнецова всегда скрупулезно - до последней агоры! - расплачивалась.

Переговорить с ребятами, узнать последние новости и сплетни, рассказать свежий анекдот, с редакционными дамами полюбезничать. Ну и у начальства чего-нибудь выцыганить. Хотя с шефом особо не разгонишься. Тем более, что у Кузнецова был свой «патент».

Кузнецов: Сейчас идет глобальное противостояние между двумя системами. Бойкот - это небольшая битва, которую нужно рассматривать в контексте более масштабного конфликта. Ясно, что Запад отступает и, безусловно, проиграет эту битву.