Майя

Больше всего она чуралась какой-либо заурядности, привычности, конвенциональности, а оттого выказывала неодолимую склонность к парадоксам или отточенной афористике, которая давалась ей без особых усилий. Само ее появление, даже в безнадежно будничной обстановке, неизменно получало характер ритуальной торжественности, ибо уже с порога она возвещала какую-либо тщательно отшлифованную сентенцию, чаще всего приуроченную к политической злобе дня.

Майя Каганская ז"ל. Снимок из семейного альбома Михаила Герштейна

Она любила мгновенную славу и легко достигала ее. Любой аудиторией и любой компанией Майя овладевала мгновенно, с первых же слов – настолько впечатлял сам масштаб ее личности. По самой природе своей она была величава, и, умело культивируя в себе этот дар, казалось, замещала Ахматову.

Она словно бы несла самое себя на вытянутых руках – как великолепный артефакт, требующий праздничного поклонения. Ее харизматический дар зажигал адептов – но всякий раз ненадолго, поскольку они не могли следовать за дерзкими и прихотливыми эволюциями ее неустанно работающей мысли. (Я хорошо помню, какое потрясающее впечатление оказывали ее публикации – в безукоризненных переводах Петра Криксунова – на израильтян. Они с восхищением твердили: «У нас так никто не пишет!» – но подражать ей не собирались, да и не могли.)

Изнурительная напряженность мировосприятия находила ближайшее выражение в ее особой, концентрированной принципиальности. Я никогда не видел более принципиального человека, чем Майя, – при том, что эти свои принципы и идеологические установки она нередко подвергала молчаливой ревизии, заменяя их новыми. Ей свойственна была заостренность оценок – как обличительных, так и восторженных, подчас менявшихся знаками. Одно, правда, очень недолгое, время она даже носилась с Путиным, называя его «Карениным», – пока не сменила восторг на вражду и брезгливое презрение. Любое, подчас случайное, впечатление, она норовила обобщить и гиперболизировать – отсюда одновременно и легковесность и проницательность многих ее суждений. 

Вместе с тем, ее поведение вовсе не казалось вымученным, и, главное, она никогда не выглядело смешной, поскольку ее выручало безотказное чувство юмора. В хмуро-ироническом антураже Майя трактовала подчас и политические новости. Так, по поводу американских налетов на Афганистан – в ответ на 11 сентября – она заявила: «– Ну, разбомбят они этот козий выпас, который называется Афганистаном, – а что толку?». Когда тогдашний Израиль, с запозданием реагируя на бесконечные теракты, стал наконец проводить – крайне сдержанные – военные действия в секторе Газы, Майя язвительно прокомментировала их цитатой из Бабеля: «Наши солдаты стреляют в воздух, потому что если не стрелять в воздух, то можно убить человека».

Ирония не покидала ее в любых, иногда самых неудобных, а порой и трагических обстоятельствах – даже на пороге собственной смерти в 2011 году. В больнице нудная сиделка, женщина простоватая, но с авторитарно-медицинскими амбициями, пожаловалась Майиной подруге на «неадекватные реакции больной» – и ее сетования тут же подтвердились. Войдя в палату вместе с этой посетительницей, она сказала Каганской: «– У вас неудобная поза, ни то, ни се. Вы должны как-то определиться: либо вы лежите, либо сидите». Майя, повернувшись к подруге, буркнула: «– Гамлет, блин!». («– Ну вот, сами видите!» – возликовала сиделка.)

Каганская всегда ощущала себя на краю времени – на пороге мировой ночи, которая вот-вот наступит. В любых обстоятельствах, будь то природные катаклизмы, политические события, тирания политкорректности или ее собственные недуги, она прозревала знамение надвигающегося конца и подтверждение своих мрачных наитий – саморазрушение и самокастрацию Запада, тотальную исламизацию мира и его отступление в хаос. Самую возможность какого-либо искупительного армагеддона, включая его израильский извод, Майя решительно отвергала: «Ничего не будет, сдохнем мирно, по настоянию прогрессивной общественности». Ей очень понравилось мое выражение «серый апокалипсис», и она охотно его повторяла, приспосабливая его к нашей политической рутине.

Этот апокалипсический настрой, так странно дополнявшийся чувством юмора, с годами у нее только усиливался, поскольку находил поддержку в житейских горестях и с ними напрямую увязывался. В свои последние годы она тянулась к смерти, которую явно предпочла бы согласовать с кончиной всей нашей цивилизации – а потому мысленно торопила эту гибель. Какие бы то ни было оптимистические прогнозы и любые, самые аргументированные, указания на позитивные сдвиги вызывали у нее раздражение, и она презрительно их игнорировала. Это тем более примечательно, что в бытовых обстоятельствах она ориентировалась очень хорошо и по большей части весьма трезво судила о людях. Впрочем, и здесь она порой радикально меняла свои суждения о том или ином человеке – ибо, по совести говоря, людьми вообще интересовалась мало, хотя, с присущим ей артистизмом, превосходно имитировала эту заинтересованность. Она настолько презирала людей, что очень быстро прощала им всяческие обиды – и вспоминала о них лишь с юмором. Тем не менее, помогала она друзьям и даже посторонним охотно и щедро – ибо вообще была фантастически щедрым человеком (среди прочего, обожала кормить гостей, да и готовила виртуозно). Как пушкинский Сильвио, давала на прочит любые книги, никогда не требуя их назад – но при этом сама никогда чужих книг не возвращала: просто забывала об этом.

До самой смерти она оставалась убежденной атеисткой – а между тем, с одной стороны, очень любила религиоведческие изыскания, а, с другой – терпеть не могла атеистов, да и вообще плоско-рационалистического Просвещения, в избыточной склонности к которому резонно обвиняла свою нацию. «У евреев – психоз рассудочности», говаривала Майя. Наших левых она постоянно уличала в «интериоризации христианского мифа о богоубийстве», продуцирующего еврейскую самоненависть, которая облекается в идеологию яростного антисионизма. Правда, в свои последние годы Майя решила, что и иудаизм покоится на ложных основаниях – мне кажется, ей легче было умирать с этой мыслью, не оставлявшей никакой лазейки для теодицеи.

Психологически ее всегда притягивал к себе гностицизм, к которому она питала повышенную склонность и отслеживала в самых разнородных идеологических тенденциях – например, в марксизме и нацизме. В любом, в том числе литературном, явлении она выискивала его метафизические истоки. Я не раз говорил ей, что ее безбожие носит истово религиозный характер – она отделывалась усмешкой, но, по-моему, внутренне соглашалась с этим определением.

Майя происходила из какого-то почтенного рода коэнов (потомки иудейских первосвященников), в котором принято было давать имя Лазарь, – отсюда и ее отчество Лазаревна (ведь из того же клана происходил ее дальний родственник Каганович). Она с удовольствием вспоминала, как разводилась с очередным мужем в Иерусалимском религиозном суде: «Только я вошла, все три раввина, не сговариваясь, встали (а у них это обычно не принято), и один из них сказал с почтением: "Сразу видно, из какого вы достойного рода!”. У них есть какие-то навыки для того, чтобы замечать эти вещи». Но если уж подбирать для нее жреческую или профетическую принадлежность, то я бы назвал ее Кассандрой – предсказаниям которой, как и положено, никто не верил. 

Автор - израильский филолог, литературовед, славист, переводчик и комментатор библейских текстов. Профессор русской литературы Еврейского университета в Иерусалиме, доктор философии

ПУБЛИКАЦИИ МАЙИ КАГАНСКОЙ И О НЕЙ:

Майя Каганская. Собрание сочинений в открытом доступе. "Шутовской хоровод". Избранное 1977-2011. Salamandra P.V.V.

Майя Каганская. "Поэма без героя". "Заметки по еврейской истории", № 7(142), июль  2011 года

Майя Каганская. "Я хочу рассказать вам..." "Заметки по еврейской истории", №17(120), октябрь 2009 года

Майя Каганская. "Эту концепцию придумала я". Интервью опубликовано на мемориальном сайте поэта Михаила Генделева.

Биография и книги Майи Каганской. RuLit.me

Майя Каганская. "Смерть в Великую субботу". Михаил Вайскопф. "Лехаим", июнь 2011 года