Галина Аккерман о Володе Назарове – будущем Зеэве Бар-Селле

Внезапная смерть Зеэва Бар-Селлы – Володи, с которым у каждого из членов команды Кузнецова связаны самые светлые, самые трогательные и восторженные воспоминания, стала для нас ударом.  

Зеев Бар-Селла в Иерусалиме (2016 г.). Фото: Евгения Кравчик

Писать о Володе в прошедшем времени пока не получается, а рассказать – хочется. Слишком яркая, неординарная личность! Вот что писала о Бар-Селле в 2010 году его первая жена Галина Аккерман («Континент», номер 146):

«В девятнадцать лет я познакомилась с моим будущим мужем Владимиром Назаровым, который увлек меня лингвистикой.

/……………………./

Володя работал библиотекарем в Институте русского языка АН, который был в конце 60-х и начале 70-х годов рассадником диссидентства: там работали многочисленные “подписанты”. Среди них был замечательный ученый Виталий Шеворошкин, впоследствии эмигрировавший в США. Он-­то и заинтересовал Володю и меня древними языками Малой Азии, в том числе хеттским — древнейшим индоевропейским языком с клинописной письменностью. А когда я была на третьем курсе, на соседнем истфаке начал преподавать в качестве факультативного курса хеттский язык один из крупнейших российских филологов, культурологов и лингвистов Вячеслав Всеволодович Иванов.

Все, кто лично были знакомы с энциклопедически образованным Вячеславом Всеволодовичем, знают силу его обаяния: он никогда не пытался возвыситься над собеседником, даже если речь шла всего лишь о студентах, которые не обладали и тысячной долей его невероятных знаний, а словно поднимал собеседника до себя. Володя и я быстро стали завсегдатаями семинаров не только в Институте русского языка, но и в Институте языкознания, где работал Иванов. Постепенно мы познакомились с другими замечательными лингвистами — Владимиром Дыбо, Владимиром Топоровым, Андреем Зализняком и другими. Вскоре я предложила проводить у нас на дому семинары по изучению хеттского языка, и на них стала собираться вся элита сравнительного языкознания, которая в то же время была весьма единодушна в полном неприятии советской власти. Общение было профессиональным и дружеским, включая и обмен самиздатом.

Вполне естественно, что на пятом курсе, когда надо было выбирать тему диплома, я предложила Иванову написать работу под его руководством. Для деканата филфака это был casus belli, потому что Вячеслав Всеволодович был там persona non grata с 1958 года, когда он организовал студенческий протест в связи с кампанией травли Бориса Пастернака, с которым был дружен. Но для меня называться ученицей Иванова было честью, и последствий я не побоялась. Скрипя зубами, факультетское начальство дало мне разрешение на написание работы по древнехеттскому глаголу (что было весьма далеко от классической филологии) и утвердило Вячеслава Всеволодовича моим научным руководителем.

Мой последний университетский год был во многих отношениях замечательным. Мы с Володей, который всерьез увлекся сионизмом, были настроены на отъезд в Израиль, но в то же время до хрипоты вели споры с друзьями о том, имеем ли мы право уезжать или надо пытаться бороться с режимом, оказывая ему хотя бы интеллектуальное сопротивление. По мнению Иванова, каждый из нас способствовал своей научной или творческой деятельностью сохранению и умножению русской науки и культуры вопреки политическому режиму и поэтому каждый отъезд как бы вредил общему делу и попросту уменьшал количество приличных людей. Прямо он нас не уговаривал, но его позиция была четкой.

/……………………../

Столь же четкой была и позиция некоторых моих друзей, в частности, Нины Брагинской и Александра Осповата, ставшего известным славистом. Вопрос был в том, несем ли мы ответственность за российское прошлое, а стало быть, настоящее и будущее. Конечно, сегодня все это кажется юношеским максимализмом, но разные ответы на этот вопрос определили наши судьбы. Володя и я считали, что мы никак не отвечаем за действия режима — ни в настоящем, ни в прошлом, — и соответственно имеем право строить свою жизнь в стране, которая априорно признает нас своими гражданами, в Израиле. 

/……………………/

Дипломную работу я защитила с блеском, оппонентом у меня был Андрей Зализняк, который дал разработанной мной модели прото­хеттской глагольной системы очень высокую оценку. Хвалебным был и отзыв Вячеслава Всеволодовича, который тут же, правда, предупредил меня, чтобы я не расслаблялась, а тщательно готовилась с единственному госэкзамену — по научному коммунизму. У меня по всем имеющимся отметкам получался красный диплом, дававший право на аспирантуру, но предстоящий госэкзамен мог меня подвести.

На подготовку научного коммунизма была масса времени — больше недели. Это был конец мая или начало июня, погода стояла отличная, и я часами сидела на балконе, курила и пыталась освоить материалы по научному коммунизму, но весь этот абсурд не лез в голову. Впрочем, мне вряд ли помогла бы и отличная подготовка. Из двухсот человек на курсе я была единственной, кто получила на экзамене тройку, — пересдавать было нельзя, а дорога в аспирантуру оказалась закрытой из-за “низкой успеваемости по общественно­политическим дисциплинам”. Мне элегантно отомстили за дерзость: мало того, что еврейка, так еще защищала диплом у неблагонадежного ученого.

Для Володи, стремившегося в Израиль, это был окончательный знак того, что надо “рвать когти”, как он любил выражаться. Но я все же колебалась. Мои родители ехать никуда не собирались, я была единственной дочерью, а уезжать тогда в Израиль было — как отправляться на тот свет: с концами и без надежды когда-­либо увидеться. Отец, который стремился доказать мне, что и в СССР жить можно, приложил гигантские усилия, чтобы пристроить меня в Институт востоковедения АН. Пожилой египтолог Михаил Коростовцев, который руководил Отделом Древнего Востока, готов был меня взять младшим научно-техническим сотрудником, но отдел кадров этому противился: из института уже начали активно “ехать”, и лишний кандидат на эмиграцию был ни к чему.

В конечном счете в устройстве моей судьбы принял участие писатель Константин Симонов, который был членом ЦК. Отец вел его юридические дела, и они были связаны долголетними дружескими отношениями. Уж не знаю, кому Симонов звонил, но меня таки взяли на временный двухмесячный контракт, который затем четыре раза продлевался, хотя в штат я так и не попала.

За месяцы работы в Институте востоковедения наши “сионистские” связи расширились: среди “отъезжантов” были многие слависты, востоковеды, лингвисты и вообще ученые. Перечислю лишь нескольких: физика Александра Воронеля, специалиста по исламскому средневековью Юрия Брегеля, китаиста Виталия Рубина, слависта Дмитрия Сегала, лингвиста Арона Долгопольского. Мы с Володей изучали иврит, ходили на еврейские семинары, оживленно обменивались там “новостями с родины”, поддерживали отказников, среди которых были наши многочисленные новые друзья. Вопрос о том, имеем ли мы моральное право уезжать, в этом кругу больше не ставился. Мы на него отвечали “по Жаботинскому”: нам надо строить наше еврейское государство.

В ноябре 1973 года, в разгар Войны на истощение, которая была продолжением Войны Йом-Кипура, нам выдали разрешение на выезд. Перед отъездом мы устроили большой прощальный вечер, на котором публика четко делилась на две категории: те, кто намеревались быстро с нами воссоединиться (отказники и те, кто были в процессе подачи), и те, кого мы покидали, как нам представлялось, навсегда.

/………………../

В Иерусалиме мы обосновались в университетском хостеле: я оставила полученную от Сохнута квартиру Володе, который тем временем сошелся с известной эссеисткой Майей Каганской и сам стал увлекаться литературным анализом и критикой (в Израиле он взял имя Зеэв Бар-Селла). 

/………………./

Брак наш с Володей испытания эмиграцией не выдержал и довольно быстро распался».

Впоследствии распался и брак Володи Бар-Селлы с Майей Каганской (светлая память обоим)…