In Memoriam

В интервью создателям этого фильма Кузнецов, в частности, рассказал о своем участии в литературных чтениях у памятника Маяковскому в Москве в 1960-м году – именно за чтение стихов (!) он был приговорен к первому сроку.

В приговоре говорилось как-то так: «Обсуждали возможность совершения теракта против одного из членов правительства». Этот факт показывает, что шла какая-то игра между КГБ и Политбюро. Какая — непонятно. Я до сих пор не могу этого объяснить.

В правовые я никогда не верил. Зная хорошо правозащитников, отлично понимал, что многие из них играют. История всерьез движется только через драму, через кровь. Правовой путь — это слишком длительно и весьма сомнительно. А меня должны были со дня на день арестовать.

Переломные 1990-е… Команда Кузнецова (израильские старожилы-«ватики» и недавно прибывшие репатрианты) смакует распад коммунистической империи: наконец-то и в бывшем (уже) «совке» воцарится свобода слова! И никому больше не придется - как Кузнецову, Хейфецу или Губерману – томиться за решеткой лишь за то, что мыслят по-своему – не так, как полагается законопослушному гражданину социалистического отечества.

Лариса Герштейн: Я ненавижу слово "выживать". Надо жить с достоинством. Это главное для меня слово - достоинство.

Он произвел на меня на той встрече впечатление значительное. Очень крепкий человек. От него можно было ожидать поступка, проявления чувства, очень громкой яркой фразы, как мне показалось. Дальнейшее пребывание вблизи этого человека показало и доказало, что то первое мое поверхностное впечатление было верным.

Я написал «мы», однако это «мы» есть выражение позиции главного редактора, Кузнецова. Для него главным всегда была свобода выражения своих взглядов, лишь бы они были изложены понятным и грамотным языком.

В такой атмосфере рождалась новая израильская русская газета. Назвать ее мы решили простенько: «Время». Видимо, потому что ощущали: сейчас – наше время, наш час. Пора поднять планку «эмигрантской» прессы. Высоко! На самый верх.

«У евреев – психоз рассудочности», говаривала Майя. Наших левых она постоянно уличала в «интериоризации христианского мифа о богоубийстве», продуцирующего еврейскую самоненависть, которая облекается в идеологию яростного антисионизма.

Вслушиваясь, вчитываясь и снова вслушиваясь в новые стихи Михаила Генделева, я поначалу то и дело вылавливала из собственного внутреннего гула и шума приблудившееся слово «милость». По контрасту: для поэтической вселенной Генделева не существует понятия более чуждого и враждебного, чем это сладкое слово. Надежду на милость он однозначно расценивает как ожидание милостыни, даже если выясняется, что нищим придется объявить нашего всеобщего любимца Мандельштама.

Мы с Володей, который всерьез увлекся сионизмом, были настроены на отъезд в Израиль, но в то же время до хрипоты вели споры с друзьями о том, имеем ли мы право уезжать или надо пытаться бороться с режимом, оказывая ему хотя бы интеллектуальное сопротивление.

Услышав сирену, оставшиеся в редакции сотрудники (за исключением Кузнецова) уныло поплелись в так называемую герметизированную комнату – подсобное помещение, в котором крест-накрест заклеили скотчем окна, а при входе клали – в полном соответствии с требованиями армейской пресс-службы – мокрую тряпку: именно она должна была впитать в себя всю саддамовскую «химию».

Лариса Герштейн: импровизатор, версификатор, способна исполнить любой матерал в любом жанре. Собственных текстов с полдюжины. Написала музыку к песне "Хозяйка" – об израильских солдатках - на слова Булата Окуджавы.

В 1990 году в тель-авивском городском раввинате Эдуарду Кузнецову и Ларисе Герштейн поставили хупу.

Как только вышла первая публикация, в редакцию хлынули письма. Десятки писем, сотни. От таких же пострадавших. Но теперь уже – из Москвы, Санкт-Петербурга и многих других городов бывшей  коммунистической империи. Практически каждая жертва рухнувшей сделки рассказывала (и подкрепляла документами!) одну и ту же историю: сотрудники «Израсова» обещали не просто перевести доллары в Израиль, но вернуть их – с процентами! Да еще с какими!

Повар сходу смекнул, что шумная компания таких же, как он, репатриантов сулит ресторану головокружительное будущее: «У нас тут газетчики – сделают нам рекламу!». Роковая ошибка! За каждый съеденный шашлык, кебаб или салат команда Кузнецова всегда скрупулезно - до последней агоры! - расплачивалась.

Переговорить с ребятами, узнать последние новости и сплетни, рассказать свежий анекдот, с редакционными дамами полюбезничать. Ну и у начальства чего-нибудь выцыганить. Хотя с шефом особо не разгонишься. Тем более, что у Кузнецова был свой «патент».

Об Эдуарде Кузнецове – дважды политзаключенном, в юности отсидевшем за "измену социалистической родине" и приговоренном в 1970 году к смертной казни за попытку угона на Запад самолета, известно многим. Но мало кто знает, каким был в повседневной жизни и общении этот человек-скала, абсолютно бесстрашный борец, выкованный из особо устойчивого к страху и конформизму материала.

27 августа 2025 года в Иерусалимской русской библиотеке состоялся вечер памяти Ларисы Герштейн (1951-2023) – певицы, бывшего заммэра столицы, создательницы Фонда Булата Окуджавы, жены Эдуарда Кузнецова.

Состав заключённых Дубравлага. Условия содержания в лагере. Чтение книг. Работа по пошиву рукавиц. Отказ от советского гражданства (17 ноября 1971).