Лариса Герштейн: "Как меня назначили певицей"

Шесть лет назад редакция латвийского Radio Baltcom выложила в интернет интервью, которое Лариса Герштейн дала ведущему программы «Встретились, поговорили». В нем, среди прочего, Лариса рассказала о своем знакомстве с Булатом Окуджавой и о том, что этому знакомству предшествовало.

Лариса Герштейн. Фото: Евгения Кравчик

- Правда ли, что первые два аккорда на гитаре вам показал Александр Галич?

- Аж целых три аккорда, но был очень недоволен. Потому что гитару мой отец принес в бильярдную, и эта гитара была шестиструнная, а Галич играл на семиструнной. И он довольно пренебрежительно сказал: «Господи, что за молодежь – на каких-то шестиструнных гитарах»… Вот это – правда.

- Получается, что шестиструнные – это эстрадные песни, а семиструнные – бардовские?

- Понятия не имею. Я в это абсолютно не вдавалась – нам важно было доиграть партию. Мне в голову не приходило, что когда-нибудь я стану певицей. Подарок этот папа принес… Это прелестная история! У меня нет музыкального образования. Отец шёл по Ленинграду и увидел огромную очередь. Помните наши привычки? Стоишь уже в середине очереди и выясняешь, что дают. Давали гитары. По семь рублей. И с тех пор он меня так и учил: подарок должен быть эффектным – большим, но недорогим. И мне купил гитару. Мне было 20 лет. Через год я с этой гитарой уже была в Израиле.

- А он рассчитывал, надеялся, что вы заинтересуетесь музыкой?

- Это же были годы повального увлечения игрой на гитаре, в котором я никак не участвовала и которым не интересовалась. Но как только в руки ко мне попала гитара… потом, с годами, выяснилось, что я от природы – небеса так распорядились – умею играть почему-то на любом инструменте. Я на гитаре на этой бренчала, не переставая, неделю. И через неделю уже довольно бойко аккомпанировала и пела какие-то акынские напевы. Когда я приехала в Израиль, о репертуаре и речи не шло. Я умела петь и развлекать застолье. Что вижу – то пою. И это сохранилось до сих пор: я мгновенно могу сочинить песню с рифмами, музыкой. Хотите – философскую, хотите – ироническую, хотите – развлекательно-неприличную, пожалуйста.

- Ироническую – про радио Baltcom!

- (Поёт) Про радио Балтком

Я песню сочиняла,

Неужто я потом

Успею дописать?

Но мне бы хорошо,

Когда б не было мало,

А много ли всего

Бывает, но – потом…

Запросто! А могу – в виде романса. А могу – танго. Как скажете – так и сочиню.

- А музыка? Музыка откуда приходит?

- А она у меня внутренне шевелится, понимаете? Конечно, я в Риге (где Лариса выступала с концертами – админ) даже не пыталась это делать, потому что меня здесь не знают, но на концертах в Израиле люди готовят дома (у нас же половина народа пишет, а буквально десять процентов читают, остальные пишут – стихи, воспоминания, пишут романы) - потом приносят на концерты листочки и мне из публики выдают. И я спрашиваю: «Вы хотите вальс? Хотите что-то лирическое или танцевальное?» И мгновенно пою. Лет до сорока я думала, что все так умеют. Оказывается – только я (смеется). Но – еще некоторые.

- Двадцатилетняя девушка, которая играла в бильярд с Галичем, знала, кто он?

- Очень смутно. Это было в Репино в доме творчества кинематографистов. У меня папа документалист. И он меня на каникулы студенческие туда отправлял, как это было принято. И мы там болтались – студенты, молодые. А в холле по ночам Галич пел остальным. Мне в голову не приходило пойти и послушать… Я узнала, кто такой Галич – поэт и гражданин – уже в Израиле. Вообще я петь начала настоящие песни уже в Израиле – и года через полтора-два.  Кстати, «Мы похоронены где-то под Нарвой» - одна из первых песен. Я ее пела в спектакле театра «Хан» в Иерусалиме. Там ставили пьесу (естественно, на иврите) о солдате Чонкине по Владимиру Войновичу. Меня пригласили – новоиспеченную певицу, которая тогда копейки стоила… Но это – отдельная история, как я стала певицей. Я окончила химический факультет и начала работать в Технионе в аналитической лаборатории. Получала какую-то стажерскую – это даже не зарплата была, а что-то типа пособия. Певицей я стала - это довольно забавная история - в одночасье, мгновенно. Меня ею назначили!

- Каким образом?! Кто?!

- Мы на заре нашей алии… Алия – это репатриация в Израиль. «Алия» на иврите значит «восхождение». Потому что в Израиль, а особенно в Иерусалим нельзя приехать или уехать. Можно подняться и спуститься. Глаголы «приехать» и «уехать» не используются. Используются «подняться» и «спуститься», алия – это восхождение. «Алия» - так называется иммиграция в Израиль. Потому что каждый, кто приезжает, поднимается – и над собой, и над судьбой. Кстати говоря, абсолютно логично, правда?

Я была новой репатрианткой и в Технионе уже месяца три-четыре. /…/ Делала вторую степень по органической химии – и она у меня есть, кстати, будете смеяться. В нашем коридоре на втором этаже жил гитарист, приехавший из Москвы. После консерватории. С изумительным музыкальным образованием. Израиль тогда был очень бедной страной. Представьте: семьдесят третий – семьдесят четвертый год, сразу после Войны Судного дня. Тогда существовала традиция: два раза в год проводили так называемую «аудицию» - просмотр для деятелей культуры из России, из Аргентины – неважно, кто откуда приехал, потому что деятелей культуры – вагон и маленькая тележка. У нас и шутка знаменитая: если еврей вышел из самолета в Израиле без скрипки, это значит, что он пианист. Этих людей надо было куда-то пристраивать. И собиралась так называемая межведомственная комиссия.

А теперь представьте: первый в Израиле телевизионный канал появился в конце 1960, еще черно-белый. Было три радиостанции, основная – военная. В стране был десяток военных ансамблей, пара-тройка театров, а куда пристраивать всю эту огромную команду исполнителей, декламаторов, актеров – и так далее по списку. И наш гитарист – конечно, гитарист фантастического класса и уровня - получил приглашение на эту комиссию. Ночью он постучал ко мне в дверь и сказал: «Послушай, меня пригласили завтра в восемь в Тель-Авив на прослушивание». Я говорю: «А чего ты ко мне пришел?» У него в руках была пара пластинок. Он говорит: «Я принес местные песни. Давай какую-нибудь песенку ты выучи – ты всё время бренчишь на гитаре». – «Послушай, - говорю, - а я-то тебе зачем?» Он: «Там по минуте на человека, я всё узнал. 300-400 человек приезжает – по минуте на каждого.  Я начну играть концерт Моцарта или Сарасоты – меня оборвут сразу. И дадут мне два концерта в год. А мне нужен кусок хлеба. Зато если ты будешь что-то петь, я покажу, что умею аккомпанировать. И тогда меня, может, в ансамбль возьмут». Между прочим, этот Юра – ненаглядный, незабываемый – сегодня работает программистом в Америке (смеется).

Лариса рассказывает, как они с Юрием записали – русскими буквами! – слова очаровательной песенки.

- Выбирали по принципу: которая короче, - говорит она. -  Песенка на три куплета. Называлась она «Песенка Сольвейг». О том, как Сольвейг сидит у окошка, ждет своего возлюбленного Пэр Гюнта… Она седая уже. И вот, наконец, дождалась. Я эту песенку потом пела годами. И объясняла, что вот так же Израиль ждет нас, евреев, чтобы наконец вернулись, и смотрит в окошечко («Израиль» на иврите женского рода, чтобы вы поняли). «Страна» женского рода, «город» женского рода, «Иерусалим» женского рода – все главные понятия в иврите женского рода! Это я без всякого намека на феминизм. Я просто предупреждаю (смеется).

И мы поехали (в Тель-Авив).

- И как прошло прослушивание?

- В автобусе я учила песню наизусть – не выйдешь же и не будешь по бумажке петь. Куплета два выучила довольно твердо – как попугай. А третий куплет мне почему-то не давался. Неважно… Мы с Юрой были сто вторые. Я помню этот день, как сегодня. Стояла огромная толпа у дверей. Действительно, на каждого – минута-полторы. Потом раздавались хлопки: «Большое спасибо, вы получите письмо». Наконец его вызвали. И действительно – только он начал играть, а играл он божественно, - тут же его прервали, сказали: «Вы получите письмо», а он ответил: «Минутку, у меня с собой певица». Певица – это я. Первый раз в жизни кто-то сказал, что я певица. Но меня надо было видеть – довольно эффектное зрелище. Во-первых, во мне было сто килограммов веса. И волосы были длинные – ниже пояса. В-третьих – очень румяные щеки. Очень…

Я вышла с этими волосами распущенными и стала петь песенку Сольвейг. Поскольку всего два куплета (он сказал: «Ты не волнуйся, тебя прервут уже на первом куплете») – я пою первый куплет, меня не прерывают. Второй пою – не прерывают. Третий я трагически не помню. И я находчиво стала опять петь первый. И второй. И меня опять не прерывают. Тогда я в третий раз затянула - он продолжает играть – первый и второй куплет. На этом мой репертуар иссяк. Я тогда очень плохо знала иврит, почти никак, но слово «всё» я уже знала. Я сказала вежливо: «Это всё». Мне из комиссии сказали, может, я что-то еще знаю. Я знала один псалом. Его пели хором. Я его спела. Это знаменитый псалом «hевейну шалом алейхем» - «Мы принесли вам мир».

Впоследствии пять лет радиостанция «Голос Израиля», которая вещала на Россию, транслировала заставку, спетую Ларисой Герштейн.

- В комиссии меня спросили: «Что вы еще знаете?» Тут стало совсем худо, потому что больше я не знала ничего. Тогда Юрий так боком повернулся и сказал: «Давай, частушки!» Какие-то частушки я помнила – приличные и неприличные. Потом я стала выдумывать на ходу – это мне труда не составило. Я пела частушки минут пятнадцать. Это много, кстати, для частушек. Комиссия ужасно раздухарилась: топали, хлопали, прыгали…  От частушек я устала и сказала свое одиозное: «Это всё». Через три дня я получила письмо, что назначена певицей в Государстве Израиль. Мне дали режиссера, дали учителя фонетики языка иврит, и я получила прямое направление в один из лучших тель-авивских залов – зал «Цавта». Через восемь дней у меня там первый концерт на испанском языке.

Почему на испанском? Потому что приехала другая новая репатриантка (она, кстати, стала потом танцовщицей с мировым именем – это танцовщица фламенко Сильвия Доран, еврейка, основавшая школы, которые носят ее имя). По традиции кто-то должен сидеть в уголке сцены и между танцами петь под гитару. И я за эти восемь дней оставшейся мне жизни выучила одиннадцать испанских и аргентинских танго и романсов. Половина из них оказались на ладино (это средневековый диалект испанских евреев). И пошла петь. По абсолютной неопытности у меня не было тогда ни боязни сцены, ни вот этого мучительного мандража, который появился с годами – меня иногда трясет перед концертом, хотя этот концерт в доме престарелых, где половина просто не слышат. Однако колотит меня страшно, я очень нервничаю перед выступлением – до секунды перед выходом на сцену. Вот такой был первый концерт. И я его отпела. Без шпаргалки. Выучила наизусть, представляете!

- Выучили просто фонетически?

- Фонетически – русскими буквами. В нашем Центре абсорбции были люди из всех стран. У меня была приятельница из Аргентины. Естественно, она знала испанский. Она диктовала. Русскими буквами я записывала… Меня, конечно, сверху (указывает в направлении небес) отслеживали, мне это очевидно, потому что первая вещь, которую я выучила, коротенькая, как оказалось, принадлежит перу Блас де Отеро. И посвящен этот романс (а я думала – просто красивая песня) пятисотлетию изгнания евреев из Испании.

Так я стала певицей. Через месяц меня пригласили в театр «Хан» на постановку «Солдата Чонкина». Спектакль шел на иврите. Меня режиссер посадил так же в углу и хотел, чтоб я пела военные песни Красной армии. Я отказалась категорически, сказала, что у меня аллергия на них, и я не могу петь песни Красной армии. Я буду петь песни бардов. Выбрала песни Окуджавы, «Журавль по небу летит» Кима, «Мы похоронены где-то под Нарвой» Галича. Был изумительный куплетист, переводчик песен из театра «Габима» Изя (Иехезкель - админ) Рубинчик, светлой памяти, его уже нет в живых. Он переводил для меня песни на иврит. Изя всегда говорил: «Я не переводчик – я куплетист. Это другая профессия, потому что переводчики пишут стих, а я песню перевожу». У него аллитерация длинного «О» в припеве. Петь было настолько пленительно... Он изумительно перевел первые песни для меня, Окуджавы, например. Для меня переводил такой великий переводчик, как Яаков Шарет. Он, кстати, сын одного из наших премьер-министров Моше Шарета.

Муж всегда шутит: «У нас все, кто рядом, немножко еще и шьют», например, сын премьера – он еще и переводчик…

Фрагмент интервью Ларисы Герштейн латвийской радиостанции Baltcom.