Подготовка к собственному мировоззрению

Продолжаем публиковать интервью Эдуарда Кузнецова, которое вошло в книгу Людмилы Поликовской «Мы предчувствие… предтеча… Площадь Маяковского 1958-1965».

Эдуард Кузнецов. Фото из архива Михаила Герштейна

Л.П. Венгерские события помните?

Э.К. Очень хорошо. Я тогда дружил с Витей Хаустовым. Он был на год старше, но где-то классе в шестом остался на второй год и учился вместе с нами. Так вот мы с ним довольно много материалов на эту тему читали. И обсуждали довольно интенсивно и довольно громко (еще не очень понимая опасность таких разговоров). В десятом классе, перед самыми экзаменами, меня вызвали к директору — в его кабинете сидел некий человек в штатском (я потом уже понял, что он из КГБ), и меня довольно грозно предупредили: перестань болтать! Думаю, что тогда-то я в первый раз и попал в их кондуит. (Через какое-то время это мне аукнулось).

Я сдуру не испугался, а продолжал трепаться, в частности и об этом случае рассказывал. Дескать, приходили меня пугать, а я не боюсь. ...Правда, пугали довольно мягко.

Л.П. Посадить не грозились?

Э.К. Не без того. Ты, мол, знаешь, как это может окончиться... Вообще собственно венгерские дела меня не очень интересовали, но это был повод для укоряюще-разоблачающего жеста в сторону советского правительства: вы говорите одно, а вот — концы с концами не сходятся. Нам важно было подловить власти на неких противоречиях.

Это был период подготовки к собственному мировоззрению, когда ты еще не отрешился от господствующей идеологии, у тебя еще нет смелости для самостоятельного мышления, ты пока еще ищешь трещины в существующем мире, тревожно озираясь по сторонам и не понимая, нужны тебе эти трещины или не нужны... Смутное состояние.

Л.П. У вас не было стремления как-то расширить свою информацию? Допустим, послушать западное радио?

Э.К. Нет. Мы жили своей, достаточно интенсивной мальчишеской жизнью. Спорт (я был кандидат в мастера). Три раза в неделю тяжелые тренировки, соревнования. Потом — дворовые дела, девочки, я уже и выпивать начинал. Мировоззренческие проблемы были не главными.

Л.П. Учились вы легко, хорошо?

Э.К. Первые годы — хорошо, а потом плохо. Класса с четвертого-пятого школа отошла на второй план. Созрело понимание, что ею можно и нужно пренебрегать... В аттестате у меня были одни тройки, по всем дисциплинам. К концу школы у нас была уже своя довольно плотная команда, в которой я был заводила.

Существовало такое правило: кто получил четверку, не говоря уже о пятерке, тот покупает бутылку. Если мне случайно удавалось ответить на четверку, я молил учителя, чтобы он мне поставил тройку.

Л.П. Как вы мыслили себе свое будущее?

Э.К. Никак. Кончив школу, я пошел в училище при 45-м заводе. Там учились месяцев шесть, потом получали разряд и работали на заводе. Тогда — наверное, помните — как раз вышел указ о том, чтобы принимать в вузы почти исключительно тех, кто имеет рабочий стаж. Вот мы с Хаустовым и двинулись в это училище... В моем окружении не было никаких наставников. Мы все были одногодки...

Л.П. 1956–1957 годы — начало «оттепели». Появились произведения, которые не могли быть напечатаны несколькими годами раньше.

Э.К. Кое-что читал. Конечно, появление книг, в которых была хоть какая-то правда, становилось событием. Но я для себя не формулировал так: вот, настало время, когда можно сказать... Не было еще сознательного подведения итогов.

Читал Дудинцева, и Яшина, и Тендрякова, и Евтушенко, и Вознесенского, и Ахмадулину. Особенно, конечно, Евтушенко. Некоторые его стихи уже и в списках ходили... Вообще тогда уже много «самиздатских» стихов появилось: Ахматова, Цветаева... Увлекался Есениным — его тогда переиздали... Конечно, был интерес ко всему полузапретному. Но я еще не подозревал, что есть что-то запретное полностью... До 58-го я вел довольно аморфное существование.

Л.П. В 1958 году разразился скандал с Пастернаком. Вы знали об этой травле?

Э.К. Конечно. К 58-му году я уже был более-менее сложившимся человеком, не приемлющим эту власть, и понял все более-менее правильно. Осудил его раскаяние. Удивился, что он допустил такую слабину... «Доктора Живаго», разумеется, не читал.

Л.П. Хотелось бы понять, как шел процесс вашего гражданского созревания.

Э.К. К сожалению, не могу облегчить вашу задачу. Не вижу никаких вех. Все шло потоком, самостийно, но так или иначе, в 58-м году я был уже довольно злобный антисоветчик. (И уже довольно громко орал на многих углах...) Точнее сказать, конечно, не антисоветчик, а антисталинист. Сочинял какие-то корявые стихи, типа: «Сместили Сталина — аппарат оставили»... Значит, какие-то зачатки понимания уже были: дело не в Сталине, а в аппарате, системе... Постепенно становилось ясно и другое: мы живем гораздо хуже, чем в капиталистических странах.

Л.П. А информация откуда?

Э.К. Появились западные фильмы. Там проскальзывал быт, который сильно удивлял: безработные живут в четырехкомнатной квартире... Такие детали выстраивали некую мозаику буржуазного бытия.

Как-то дома я почему-то обронил: «Хорошо бы попутешествовать, Африку посмотреть». «Забудь ты про Африку», — сказала мне мама. Тут я задумался: действительно, никто из моих знакомых никогда не был за границей... И я понял свою обреченность на жизнь в этой стране, понял, что весь мир навсегда закрыт для меня и мне подобных, — с того времени эта мысль довлела в моем сознании и, я думаю, сыграла значительную роль во всей моей дальнейшей жизни. Я родился на Земле, а выходит, что я родился в Москве и обязан прожить здесь всю жизнь. Закрытость мира — это было мной воспринято как кража со стороны государства.

Отрывок из книги Людмилы Поликовской «Мы предчувствие… предтеча… Площадь Маяковского 1958-1965». «Звенья», Москва, 1997

Начало ЗДЕСЬ

Продолжение ЗДЕСЬ