Эдуард Кузнецов: "Бежать отсюда!"

Малоизвестные страницы биографии: продолжение интервью Эдуарда Кузнецова автору книги "Мы предчувствие... предтеча..." Людмиле Поликовской.

Эдуард Кузнецов в Израиле. Фото из архива Михаила Герштейна

Л.П. В 1958 году вы ушли в армию...

Э.К. Не просто ушел, а попросился добровольцем.

Л.П. ???

Э.К. У маминого брата был полуприятель — лейтенант, который работал в военкомате. На одной из пьянок (я там тоже участвовал) он сказал, что скоро будет набор в Польшу или Германию. Мне к тому времени прислали повестку с сообщением, что меня призовут в следующем году. И тут мне сверкнуло: отчего бы мне не пойти сейчас? В любом случае посмотрю какую-то другую страну, а может быть, удастся и бежать — у меня к тому времени уже созрело желание бежать отсюда. Не то чтобы я вынашивал эту идею, но она легла на некий уже сложившийся фон.

...Все было как положено: медкомиссия, проводы, все деньги пропиты — и вдруг меня выдергивают из строя. «А ты иди-ка пока домой».

Через какое-то время этот же лейтенант объяснил мне, в чем дело: у моей фамилии стояла галочка — знак, что мне нельзя за кордон. Вероятнее всего, это было следствием того разговора с гэбэшником. (Да и потом я не очень-то держал язык за зубами.) Вместо заграницы меня через пару недель отправили служить в Саратовскую губернию.

В армии я очень много читал. В основном классику, русскую и иностранную. В том числе и классиков марксизма с наивной мыслью, что у отцов-основателей все было правильно — только в нашем обществе что-то не так... Ни хрена не понял, мозги замутились от всей этой ерунды.

Читал журнал «Курьер ЮНЕСКО», о котором я раньше не подозревал, «Иностранную литературу». Я сообразил, что хотя там и печатают «прогрессивных» авторов, но в чем-то главном они все-таки не могут соврать, и, фильтруя, можно получить представление о том, что реально происходит на Западе.

Читал Спинозу, Монтескье — всех философов, которые не были под запретом. В том числе и философов Востока. Очень сильное впечатление произвел Ганди... Это было время, когда я открыл массу любопытных вещей.

В армии я довольно близко подружился с Валерием Котовым — сыном председателя Комитета защиты мира. У его папани была возможность получать книги, издававшиеся для «спецпользования», номерные, с грифом. Поэтому Валерка еще до армии много чего прочитал и во многом меня просветил. (Хотя сам он был откровенный конформист, вполне циничный отпрыск номенклатурного работника; родители спрятали его в армию от какого-то некрасивого дела.)

Поскольку бунтарский душок во мне уже был, я служил таким образом, что в 60-м году, когда шло сокращение Вооруженных Сил, меня демобилизовали досрочно. Из нашего гарнизона сократили всего троих: двоих калек и меня. По той причине, что на меня уже было заведено дело, за которое полагался «дисбат», — антисоветчина. Но незадолго до этого начальство оскандалилось: судили двух человек, а у одного из них дядька оказался работником Генштаба. И они решили перестраховаться: черт с ним — пусть катится на все четыре стороны...

Таким образом я отслужил девятнадцать месяцев. И вышел вполне сложившимся противником режима, ищущим правдивую информацию, умеющим добывать ее, «просеивая» доступные советскому человеку источники, сознательно выстраивающим какие-то кирпичики подлинного знания. Я был уже убежденным... ну, скажем, ревизионистом. Считал, что марксизм в принципе хорошая теория, но, может быть, в ней что-то не совсем точно. Надо пересмотреть, улучшить и т.д.

Л.П. Вы вернулись в Москву и...

Э.К. Поступил на философский факультет университета. Сначала на дневной, а потом перешел на вечерний: мать получала копейки, без заработков было не прожить.

Я уже до армии работал монтажником-высотником и довольно хорошо зарабатывал. И я вернулся на прежнюю работу — тяжелую, опасную, но не требовавшую много времени. И я очень много читал. У меня появилась возможность читать запрещенные книги — Валерка Котов тайком от отца давал мне на день-два. Но я делал оттуда выписки, что-то конспектировал и потом в разговорах, естественно, щеголял знанием этих вещей.

Л.П. Оппозиционно настроенная молодежь тогда в основном все-таки пробавлялась не «спец», а «самиздатом».

Э.К. Читал, конечно, и самиздат. И был очень активным его распространителем.

Л.П. Сами распечатывали?

Э.К. У меня не было машинки. Я переписывал от руки. Но в нашей компании была одна девица, которая перепечатывала, — потом выяснилось, что она работает на КГБ. Ее показания оказались в моем деле.

Л.П. Как вы попали на площадь Маяковского?

Э.К. Случайно. Мы с Хаустовым куда-то плелись и вдруг увидели толпу (это было в конце 60-го или в самом начале 61-го) — прибились. Кто-то читал стихи с явно антисоветским подтекстом. Это нас безумно заинтриговало. Мы тут же выяснили, что чтения, оказывается, происходят регулярно. В следующий раз мы пришли уже намеренно и начали активно завязывать круг знакомств среди людей, которые чаще других туда ходят и что-то пытаются организовывать... Сразу же выявился круг активистов, и через пару недель мы уже вошли в этот круг. Познакомились со всеми: Галансков, Щукин, Буковский, Вишняков, Шухт — все.

Л.П. В центре столицы социалистического государства читались антисоветские стихи — и ничего?!

Э.К. Очень даже «чего». Там работал созданный при горкоме комсомола отряд особого назначения по борьбе с антисоветчиной. Возглавлял его человек с армянской фамилией...

Л.П. Агаджанов.

Э.К. Знаете, так зачем спрашиваете?

Л.П. Затем, что я записываю ваши воспоминания, а не свои. Чем больше свидетельств — тем точнее картина.

Э.К. Агаджановские молодчики постоянно забирали ребят с площади. И не только поэтов. Меня самого пару раз арестовывали. Однажды, по-моему, в день смерти Маяковского — 14 апреля. Кстати сказать, допрашивал меня лично Агаджанов: откуда пришел, кто с кем знаком, где берешь антисоветчину и пр. и пр. Записали, сказали: «Еще вызовем» — выпустили.

Л.П. Не избивали?

Э.К. Во время ареста не без того. Силой затащили в машину. Меня отбивала Света Мельникова.

Л.П. Женщина? Неужто Владимир Буковский и другие ребята не организовали никакой охраны?

Э.К. Все было стихийно. Кого-то хватали — мы бросались. Удалось отбить — он убегал. Нет — значит, арестовывали.

Отрывок из книги Людмилы Поликовской «Мы предчувствие… предтеча… Площадь Маяковского 1958-1965». "Звенья", Москва, 1997, стр. 211-230

Начало ЗДЕСЬ

Продолжение ЗДЕСЬ