Эдуард Кузнецов: "Я родился на Земле"

В 1997 году московское издательство «Звенья» выпустило книгу Людмилы Поликовской «Мы предчувствие… предтеча… Площадь Маяковского 1958-1965». В книгу вошло интервью Поликовской с Эдуардом Кузнецовым, которое было взято в период между 1993 и 1995 годом. Еще одна малоизвестная страница биографии...

Памятник Маяковскому в Москве. Фото: Википедия, Chechulin

В 1995 году, когда Эдуард Самуилович Кузнецов, респектабельный редактор самой популярной в Израиле русскоязычной газеты, приехал на несколько дней в Москву и остановился в «Национале», он сказал автору этих строк, что не хочет просить о реабилитации — ибо не считает себя безвинно пострадавшим.

Людмила Поликовская. Ваши «Дневники», изданные на Западе, где вы — хоть и бегло — рассказываете о своей родословной, до сих пор неизвестны российскому читателю. Поэтому давайте начнем разговор издалека. Что вы помните о своих бабушках и дедушках?

Эжуард Кузнецов. Дед до революции был купцом 2-й гильдии, а потом, во время нэпа, имел свое дело. Умер он в ссылке, в начале 30-х годов. Из-за него вся семья попала в «лишенцы».

Отец, Герзон Самуил Исаакович, умер в 1941 году, еще до войны, от неудачной операции. Так что его я, естественно, не помню. Родственников со стороны отца практически тоже не знаю. Никогда не поддерживал с ними никаких отношений.

Л.П. То есть вы росли в абсолютно русской семье?

Э.К. Да.

Л.П. Бабушка была женщиной религиозной?

Э.К. ...Дома висела икона, но религиозной она не была... Это была достаточно простая женщина, приверженная деревенскому укладу... Промежуточное состояние деревенского человека, перебравшегося в город и не усвоившего городскую культуру.

Л.П. Ваша семья пострадала от советской власти. Надо полагать, ни мама, ни бабушка не питали никаких симпатий к большевикам.

Э.К. Семья была достаточно напугана репрессиями или угрозой таковых. Поэтому — во всяком случае внешне — они были вполне советскими, а главное, смятыми, покорными, всё готовыми принять. Рядовые жертвы системы. Никакой политической темы в доме никогда не звучало, не говоря уже о сознательном протесте.

Л.П. Ни одного нехорошего слова о той жизни, которую им приходилось вести?

Э.К. ...Проскальзывали нотки, но исключительно на бытовом уровне, без оттенка обобщения. Вот, мол, до революции цены были ниже... что-нибудь такое.

Л.П. А вы в детстве понимали, что при царе ваши близкие жили гораздо лучше, чем сейчас?

Э.К. Конечно. Это было очевидно, но тоже никак не экстраполировалось.

Л.П. И они хотели воспитать вас по своему образу и подобию?

Э.К. Ни о каком воспитании вообще не могло быть речи. Послевоенные годы. Безотцовщина. Мать работала с утра до ночи. Бабушка тоже работала, сколько могла. Я дома только ночевал. Воспитывал меня двор. Жили мы в рабочем, хулиганском районе. Было очень много уголовщины. В девятом классе у нас сразу человек шесть «замели» по уголовному, кажется даже «мокрому», делу. Это было в порядке вещей.

Л.П. Ребята, с которыми вы дружили, тоже были как-то связаны с уголовным миром?

Э.К. Оттенок уголовный был всегда. Хотя бы на уровне противопоставления себя милиции. Милиция как бы олицетворяла власть. Ненавидеть «мильтона» и всячески ему пакостить — означало пакостить властям... Все это, конечно, на зоологическом уровне. Неосознанно.

Л.П. Что расскажете о вашей школе?

Э.К. Обычная советская школа. Ярких личностей не было. Но и монстров тоже. Каких-то неофициальных отношений ни с кем не сложилось... Я довольно много читал.

Л.П. И что читали?

Э.К. Что попало. Всякую дребедень: Золя, Драйзера... Любовь к классике сформировалась у меня несколько позже, лет в пятнадцать-шестнадцать.

Л.П. А всякую советскую макулатуру, типа «Стожары», что-нибудь про Павлика Морозова...

Э.К. Ну а как же? Все было пройдено.

Л.П. И как вы относились к подобным сочинениям?

Э.К. Боюсь, что никак. Я был вполне советский ребенок. Глотал все... Хотя и энтузиастом никогда не был.

Л.П. Но все-таки вы вступили в комсомол?

Э.К. Да. После смерти Сталина был спецнабор. У нас тогда всю школу «вступили». Вы же знаете, как это бывает: все идут — и ты должен идти. Ритуал. Никаких особых мыслей по этому поводу у меня не было.

...Первая смута в душе появилась после ареста Берии. Стали публиковаться какие-то разоблачительные статьи. Пошли разговорчики, шепотки, экивоки. И впервые подумалось: не все так уж благополучно в этом мире. Раньше все воспринималось как должное. Совершенно нищая жизнь? Но все кругом жили так же. Так оно вроде бы и должно быть. А тут появились какие-то сомнения, конечно, еще очень робкие, неоформленные.

Л.П. А потом был XX съезд.

Э.К. Очень крупное событие, которое меня сильно задело. Разумеется, я не читал закрытого письма (хотя кое-что доходило в вольных пересказах), в основном же вся информация была из официальной печати... Первые публикации о репрессиях... Больше всего, конечно, поражали цифры: десятки тысяч невинно убитых. Мы с друзьями уже начали это обсуждать.

Л.П. Как вы относились к Хрущеву в первые годы его правления? Надеялись, что он как-то либерализует общество, или нет?

Э.К. Было бы натяжкой сказать, что вообще было какое-то отношение. Он был фигурой не харизматической, а достаточно смехотворной, во всяком случае внешне... И анекдоты тогда уже ходили. Происходила десакрализация главного носителя власти, главного жреца... Опять же неосознанная, стихийная.

Отрывок из книги Людмилы Поликовской «Мы предчувствие… предтеча… Площадь Маяковского 1958-1965». "Звенья", Москва, 1997, стр. 211-230

Продолжение здесь