По словам Галили, редактор отдает себе отчет, что при новом политическом раскладе репатриантов считают решающей силой на выборах и на референдуме. И в свете того, что увольнение Кузнецова воспринимается как «политическая чистка, которую истеблишмент провел в преддверии референдума», - нового редактора сейчас подcтерегают за каждым углом.

Как только ГБ почует, что ты дал слабину, они станут тебя вербовать, стараться сломать, превратить в тряпку и своего слугу. То есть выхода нет: если ты сдуру попал в ряды героев – оставайся на первой линии фронта до конца, никуда тебе не деться. Нет отхода, нет серединного пути. И назад пути нет.

Агаджановские молодчики постоянно забирали ребят с площади. И не только поэтов. Меня самого пару раз арестовывали. Однажды, по-моему, в день смерти Маяковского — 14 апреля. Кстати сказать, допрашивал меня лично Агаджанов: откуда пришел, кто с кем знаком, где берешь антисоветчину и пр. и пр. Записали, сказали: «Еще вызовем» — выпустили.

И я понял свою обреченность на жизнь в этой стране, понял, что весь мир навсегда закрыт для меня и мне подобных, — с того времени эта мысль довлела в моем сознании и, я думаю, сыграла значительную роль во всей моей дальнейшей жизни. Я родился на Земле, а выходит, что я родился в Москве и обязан прожить здесь всю жизнь. Закрытость мира — это было мной воспринято как кража со стороны государства.

Независимой газета может быть лишь при условии независимости редактора. Не декларативной, а подлинной независимости, который при этом не мошенник и всерьез верит в необходимость честной прессы как оплота демократии - вот секрет успеха! Но для этого надо было не только с самого начала отвоевать право на редакторскую независимость, но и бороться за нее едва ли не каждый день.

Вот сидят втроём - Буковский, Федоров, Кузнецов. Вроде видят людей кругом, но друг друга - лучше, не выпускают один другого из поля зрения. Вроде слышат людей кругом, но частично, а друг друга - не пропуская ни звука.

Передо мной человек, вписавший свою жизнь в историю – на крошечных клочках бумаги аккуратным почерком под пристальным взглядом державы, которую он так страстно ненавидел.

В интервью создателям этого фильма Кузнецов, в частности, рассказал о своем участии в литературных чтениях у памятника Маяковскому в Москве в 1960-м году – именно за чтение стихов (!) он был приговорен к первому сроку.

Переломные 1990-е… Команда Кузнецова (израильские старожилы-«ватики» и недавно прибывшие репатрианты) смакует распад коммунистической империи: наконец-то и в бывшем (уже) «совке» воцарится свобода слова! И никому больше не придется - как Кузнецову, Хейфецу или Губерману – томиться за решеткой лишь за то, что мыслят по-своему – не так, как полагается законопослушному гражданину социалистического отечества.

Он произвел на меня на той встрече впечатление значительное. Очень крепкий человек. От него можно было ожидать поступка, проявления чувства, очень громкой яркой фразы, как мне показалось. Дальнейшее пребывание вблизи этого человека показало и доказало, что то первое мое поверхностное впечатление было верным.

Я написал «мы», однако это «мы» есть выражение позиции главного редактора, Кузнецова. Для него главным всегда была свобода выражения своих взглядов, лишь бы они были изложены понятным и грамотным языком.

В такой атмосфере рождалась новая израильская русская газета. Назвать ее мы решили простенько: «Время». Видимо, потому что ощущали: сейчас – наше время, наш час. Пора поднять планку «эмигрантской» прессы. Высоко! На самый верх.

Вслушиваясь, вчитываясь и снова вслушиваясь в новые стихи Михаила Генделева, я поначалу то и дело вылавливала из собственного внутреннего гула и шума приблудившееся слово «милость». По контрасту: для поэтической вселенной Генделева не существует понятия более чуждого и враждебного, чем это сладкое слово. Надежду на милость он однозначно расценивает как ожидание милостыни, даже если выясняется, что нищим придется объявить нашего всеобщего любимца Мандельштама.

Мы с Володей, который всерьез увлекся сионизмом, были настроены на отъезд в Израиль, но в то же время до хрипоты вели споры с друзьями о том, имеем ли мы право уезжать или надо пытаться бороться с режимом, оказывая ему хотя бы интеллектуальное сопротивление.

Услышав сирену, оставшиеся в редакции сотрудники (за исключением Кузнецова) уныло поплелись в так называемую герметизированную комнату – подсобное помещение, в котором крест-накрест заклеили скотчем окна, а при входе клали – в полном соответствии с требованиями армейской пресс-службы – мокрую тряпку: именно она должна была впитать в себя всю саддамовскую «химию».

В 1990 году в тель-авивском городском раввинате Эдуарду Кузнецову и Ларисе Герштейн поставили хупу.

Повар сходу смекнул, что шумная компания таких же, как он, репатриантов сулит ресторану головокружительное будущее: «У нас тут газетчики – сделают нам рекламу!». Роковая ошибка! За каждый съеденный шашлык, кебаб или салат команда Кузнецова всегда скрупулезно - до последней агоры! - расплачивалась.

Переговорить с ребятами, узнать последние новости и сплетни, рассказать свежий анекдот, с редакционными дамами полюбезничать. Ну и у начальства чего-нибудь выцыганить. Хотя с шефом особо не разгонишься. Тем более, что у Кузнецова был свой «патент».

Об Эдуарде Кузнецове – дважды политзаключенном, в юности отсидевшем за "измену социалистической родине" и приговоренном в 1970 году к смертной казни за попытку угона на Запад самолета, известно многим. Но мало кто знает, каким был в повседневной жизни и общении этот человек-скала, абсолютно бесстрашный борец, выкованный из особо устойчивого к страху и конформизму материала.

Состав заключённых Дубравлага. Условия содержания в лагере. Чтение книг. Работа по пошиву рукавиц. Отказ от советского гражданства (17 ноября 1971).