Кузнецов и его команда

Вот сидят втроём - Буковский, Федоров, Кузнецов. Вроде видят людей кругом, но друг друга - лучше, не выпускают один другого из поля зрения. Вроде слышат людей кругом, но частично, а друг друга - не пропуская ни звука.

Он произвел на меня на той встрече впечатление значительное. Очень крепкий человек. От него можно было ожидать поступка, проявления чувства, очень громкой яркой фразы, как мне показалось. Дальнейшее пребывание вблизи этого человека показало и доказало, что то первое мое поверхностное впечатление было верным.

Я написал «мы», однако это «мы» есть выражение позиции главного редактора, Кузнецова. Для него главным всегда была свобода выражения своих взглядов, лишь бы они были изложены понятным и грамотным языком.

В такой атмосфере рождалась новая израильская русская газета. Назвать ее мы решили простенько: «Время». Видимо, потому что ощущали: сейчас – наше время, наш час. Пора поднять планку «эмигрантской» прессы. Высоко! На самый верх.

«У евреев – психоз рассудочности», говаривала Майя. Наших левых она постоянно уличала в «интериоризации христианского мифа о богоубийстве», продуцирующего еврейскую самоненависть, которая облекается в идеологию яростного антисионизма.

Вслушиваясь, вчитываясь и снова вслушиваясь в новые стихи Михаила Генделева, я поначалу то и дело вылавливала из собственного внутреннего гула и шума приблудившееся слово «милость». По контрасту: для поэтической вселенной Генделева не существует понятия более чуждого и враждебного, чем это сладкое слово. Надежду на милость он однозначно расценивает как ожидание милостыни, даже если выясняется, что нищим придется объявить нашего всеобщего любимца Мандельштама.

Мы с Володей, который всерьез увлекся сионизмом, были настроены на отъезд в Израиль, но в то же время до хрипоты вели споры с друзьями о том, имеем ли мы право уезжать или надо пытаться бороться с режимом, оказывая ему хотя бы интеллектуальное сопротивление.

Услышав сирену, оставшиеся в редакции сотрудники (за исключением Кузнецова) уныло поплелись в так называемую герметизированную комнату – подсобное помещение, в котором крест-накрест заклеили скотчем окна, а при входе клали – в полном соответствии с требованиями армейской пресс-службы – мокрую тряпку: именно она должна была впитать в себя всю саддамовскую «химию».

Как только вышла первая публикация, в редакцию хлынули письма. Десятки писем, сотни. От таких же пострадавших. Но теперь уже – из Москвы, Санкт-Петербурга и многих других городов бывшей коммунистической империи. Практически каждая жертва рухнувшей сделки рассказывала (и подкрепляла документами!) одну и ту же историю: сотрудники «Израсова» обещали не просто перевести доллары в Израиль, но вернуть их – с процентами! Да еще с какими!

Повар сходу смекнул, что шумная компания таких же, как он, репатриантов сулит ресторану головокружительное будущее: «У нас тут газетчики – сделают нам рекламу!». Роковая ошибка! За каждый съеденный шашлык, кебаб или салат команда Кузнецова всегда скрупулезно - до последней агоры! - расплачивалась.

Переговорить с ребятами, узнать последние новости и сплетни, рассказать свежий анекдот, с редакционными дамами полюбезничать. Ну и у начальства чего-нибудь выцыганить. Хотя с шефом особо не разгонишься. Тем более, что у Кузнецова был свой «патент».

Кузнецов: Сейчас идет глобальное противостояние между двумя системами. Бойкот - это небольшая битва, которую нужно рассматривать в контексте более масштабного конфликта. Ясно, что Запад отступает и, безусловно, проиграет эту битву.

Автор 20 лет работал, пришел к неким выводам, изложил их, обосновал. И с этого момента уже нельзя отделываться замшелой руганью типа: «сатанинские пляски», «клевета», «литературные киллеры». Теперь и официальные шолоховеды, и антишолоховеды вынуждены будут сесть за стол и начать разговор по существу.

Человек тихого житейского компромисса и врожденного бытового такта, он обладал впечатляющей волей выбравшего свой неконъюнктурный путь художника. Он описывал и осознавал слово как поступок, и таким поступком стала его последняя книга — заканчивая ее, он отказывался от морфия и заставил смерть отступить, на время. Он позволил себе умереть, лишь поставив точку в рукописи. «Достигающий литературы существования должен покинуть ее пределы», — писал он когда-то.

В нём были железный внутренний стержень и моральные границы, которых он никогда не переступал. Не предавал, не оговаривал, не подставлял. В библейских историях и притчах видел много мудрости, но не мог найти оправдания рекам крови, которыми, как ему казалось, изобилуют книги Танаха.

Думаю, судьба Израиля не гарантирована. А раз так, значит, нет гарантии выживания еврейского народа как такового, причем – везде. Голус «de lux» отменяется. Мир переполнен исламскими общинами. И я очень хотела бы посмотреть – только не дожив до этого – на новое расселение евреев в Западном мире. А где же еще? Но ведь и там любая, самая малочисленная еврейская группа столкнется с исламской активностью.

Первую свою статью, посвященную древнегреческой филологии, Володя опубликовал в шестнадцать лет, еще будучи школьником. В 74 году, когда он уезжал в Израиль, вышла его книга по северокавказским языкам. Поскольку времена тогда были другие, и тогда власти считали, что, раз автор такой нехороший, то и книжка тоже не может быть хорошей, ее уничтожили – осталось всего несколько экземпляров.

По масштабам Израиля Гольдштейн выдающийся, а по масштабам русской современной критики – беспрецедентный автор. Живи он в России, он был бы куда более знаменит. Конечно, Александр получил престижную премию и стал чуть ли не первым израильским писателем, который был так отмечен. Но все же, главное – это его самостоятельность.

Кузнецов, одержавший убедительную победу на "выборах" будущего редактора, дал газете название «Время». Он сформировал команду из тридцати сотрудников, которым Максвелл предоставил равные условия труда с израильтянами, журналистами «Маарива» - шаг, который в прессе тех дней не считался само собой разумеющимся.

С самого начала газета была принята репатриантами и стала центральной частью дискурса, несмотря на почти полное игнорирование ее со стороны израильских СМИ. Однако эйфория, сопровождавшая первые месяцы деятельности газеты, прервалась неожиданным потрясением, которое снова изменило карту русских СМИ в Израиле.