Кузнецов и его команда

Автор 20 лет работал, пришел к неким выводам, изложил их, обосновал. И с этого момента уже нельзя отделываться замшелой руганью типа: «сатанинские пляски», «клевета», «литературные киллеры». Теперь и официальные шолоховеды, и антишолоховеды вынуждены будут сесть за стол и начать разговор по существу.

Человек тихого житейского компромисса и врожденного бытового такта, он обладал впечатляющей волей выбравшего свой неконъюнктурный путь художника. Он описывал и осознавал слово как поступок, и таким поступком стала его последняя книга — заканчивая ее, он отказывался от морфия и заставил смерть отступить, на время. Он позволил себе умереть, лишь поставив точку в рукописи. «Достигающий литературы существования должен покинуть ее пределы», — писал он когда-то.

В нём были железный внутренний стержень и моральные границы, которых он никогда не переступал. Не предавал, не оговаривал, не подставлял. В библейских историях и притчах видел много мудрости, но не мог найти оправдания рекам крови, которыми, как ему казалось, изобилуют книги Танаха.

Думаю, судьба Израиля не гарантирована. А раз так, значит, нет гарантии выживания еврейского народа как такового, причем – везде. Голус «de lux» отменяется. Мир переполнен исламскими общинами. И я очень хотела бы посмотреть – только не дожив до этого – на новое расселение евреев в Западном мире. А где же еще? Но ведь и там любая, самая малочисленная еврейская группа столкнется с исламской активностью.

Первую свою статью, посвященную древнегреческой филологии, Володя опубликовал в шестнадцать лет, еще будучи школьником. В 74 году, когда он уезжал в Израиль, вышла его книга по северокавказским языкам. Поскольку времена тогда были другие, и тогда власти считали, что, раз автор такой нехороший, то и книжка тоже не может быть хорошей, ее уничтожили – осталось всего несколько экземпляров.

По масштабам Израиля Гольдштейн выдающийся, а по масштабам русской современной критики – беспрецедентный автор. Живи он в России, он был бы куда более знаменит. Конечно, Александр получил престижную премию и стал чуть ли не первым израильским писателем, который был так отмечен. Но все же, главное – это его самостоятельность.

Кузнецов, одержавший убедительную победу на "выборах" будущего редактора, дал газете название «Время». Он сформировал команду из тридцати сотрудников, которым Максвелл предоставил равные условия труда с израильтянами, журналистами «Маарива» - шаг, который в прессе тех дней не считался само собой разумеющимся.

С самого начала газета была принята репатриантами и стала центральной частью дискурса, несмотря на почти полное игнорирование ее со стороны израильских СМИ. Однако эйфория, сопровождавшая первые месяцы деятельности газеты, прервалась неожиданным потрясением, которое снова изменило карту русских СМИ в Израиле.

На пике популярности в середине 1990-х пятничный-субботний выпуск газеты расходился тиражом в 58.000 экземпляров. Газета насчитывала 360 страниц, и её тираж стал третьим по величине в стране после «Едиот» и «Маарива». Кроме того, появились четыре региональных издания - на севере, юге, в центре и в Иерусалиме - которые были добавлены к газете наряду с различными журналами.

Золотой век русской журналистики тоже закончился, поскольку интернет стал основным источником информации, вытеснив печатную прессу. Газета «Вести» по-прежнему выходит ежедневно, но ее тираж составляет всего несколько тысяч экземпляров. Люди, работавшие в этой газете в ее золотое время, уже идут дальше, хотя тоска по прошлому все еще ощущается.

На самом деле стихи мои – стихи еврея, и не только потому, что я исповедую иудаизм, и еврейская тема – одна из основных в моих писаниях. Мне кажется, что они еврейские на генетическом уровне: точно так же, как, увидев меня, любой непременно признает во мне еврея, он безошибочно определит это и по моим стихам. Так что у них есть шанс остаться на какое-то время фактом одновременно и русской, и еврейской литературы, и оба этих начала уживаются в них, по-моему, вполне мирно.

…Атмосфера в редакции  особая. И случаются забавные ситуации, о которых впоследствии нередко вспоминают. Как-то в редакцию прорывается возмущенный автор, которого не желают печатать. Он устраивает громкий скандал и требует встречи с главным редактором - Кузнецовым. На шум из своего кабинета выходит Эдик и спрашивает, в чем дело. «Я требую встречи с Кузнецовым. Где он?» - «А х..й его знает», - пожимает плечами Кузнецов и скрывается в своем кабинете. 

Организаторы этих заездов в расходах не стеснялись, гостей-аборигенов на борт приглашали щедрой рукой, вино и водка текли рекой, столы ломились от всевозможных яств, и все напоминало старые советские фильмы из купеческой жизни. Из самых «ударных» блюд мне запомнился цельный поросенок на блюде. Веганы и сторонники кашрута если и присутствовали за столами, то особо не отсвечивали…

Эдуард Кузнецов: "За моей спиной он писал статьи в конкурирующую газету. И когда на этом его поймали, владелец корпорации «Едиот Ахронот» сказал мне: «Гони его в шею». Я ответил: «Разберусь я с ним, талантливый мужик, жалко его терять».

В начале было слово в самиздате, и слово было – «гарики». Четверостишия Игоря Губермана, возникшие в застойное советское безвременье, перепечатывались тайком, и переписывались за ночь от руки, и заучивались вхруст – в них братски обнимались краткость и талант, а самородный юмор соседствовал с самоиронией.

Антон Носик: вот этот Иерусалим — среда обитания, которая никакого отношения к левосоциалистическому Тель-Авиву явно не имеет. Это было через пару лет после начала Первой интифады, люди из Тель-Авива в Иерусалим в ту пору вообще не ездили, не позволяли себе ступить на «незаконно оккупированные палестинские территории». А я посмотрел на Иерусалим без всей этой троцкистской шелухи — и увидел совершенно другое: 3000 лет нашей истории, среди которой нормально живут нормальные лю

26-летний Аркан Карив (Аркадий Юрьевич Карабчиевский) приехал из Москвы в Иерусалим в 1989 году, до начала массовой репатриации, вошедшей в историю нашей маленькой страны под кодовым (аж с двумя заглавными буквами) названием «Большая Алия». СССР еще не был бывшим, но glastost and perestroika уже восхищали и обнадеживали свободный Запад. Казалось бы – вот он, шанс на светлое (капиталистическое) будущее в родной Москве, буквально на глазах менявшей облик и суть. Но нет.

Вопреки распространенному мнению, как раз первые годы так называемой «абсорбции» для меня проходили на удивление легко. Не Израиль «абсорбировал» меня – я его впитывала и принимала. А тут в силу вступал экзотический ресурс, особенно обширный у пишущих людей и художественных натур: как-никак – приключение, авантюра, рывок из постылой заданности в царство осуществленной свободы. И только когда поймешь, что это не побег от обыденности, а новая обыденность, и это навсегда, – наст

Лариса Казакевич: "И вот он появился у нас в редакции. Поставил ногу на стул и произнес речь. Сказал, что на улице бродят толпы "русских" и поэтому мы должны быть благодарны ему за ту работу, которую он нам предоставляет. После этого его выступления я сказала, что на главу газетного концерна он не тянет, его предел – владелец фалафельной".

Раскол, состоявшийся на сионистском конгрессе, был вызван «планом Уганды» и стал одним из самых серьезных кризисов сионистского движения. Против идеи Герцля выступили в первую очередь русские сионисты, которые и покинули – в знак протеста – заседание конгресса. Потрясенный поведением «русских», Герцль сказал: «У этих людей веревка на шее, а они продолжают упорствовать».