Эдуард Кузнецов: первый арест

Разумеется, перед лицом этого аппарата мы были бессильны — правила игры нам были неизвестны. В юридическом смысле мы были абсолютно не подкованы, не знали ни Кодекса, ни своих прав — полное невежество.

Фотоиллюстрация: WIX

Л.П. Вас арестовали, и началось...

Э.К. Ничего особенного. Сначала мы сидели на Лубянке (к слову сказать, мы были одними из последних ее узников), потом перевели в Лефортово. Издевательств не было. Кормили прилично. Шикарная библиотека. Я там, помню, прочитал «Дневник» Достоевского, Лескова... Обычные интенсивные допросы. С давлением, но без физического насилия. Разумеется, перед лицом этого аппарата мы были бессильны — правила игры нам были неизвестны. В юридическом смысле мы были абсолютно не подкованы, не знали ни Кодекса, ни своих прав — полное невежество. Естественно, мы избрали совершенно неудачную линию защиты: дескать, мы не собирались наносить вред советской системе, хотели только ее улучшить, антисоветского умысла у нас не было. Нас легко ловили на противоречиях.

Л.П. А как вы отбивались от обвинения в намерении совершить теракт?

Э.К. Я сейчас уже с трудом припоминаю, но примерно так: да, шел какой-то разговор, чушь какая-то, болтали что-то, непонятно что... Если бы не этот факт, мы бы, конечно, прошли следствие значительно красивее, — это нас сильно подкосило. Под эту историю можно было скрутить все остальное и додавить нас — слишком уж выигрышный был для них момент. Но они этого не сделали, напротив, сами старались замять этот инцидент. И на допросах едва касались, и на суде это только мелькнуло. В приговоре говорилось как-то так: «Обсуждали возможность совершения теракта против одного из членов правительства». Этот факт показывает, что шла какая-то игра между КГБ и Политбюро. Какая — непонятно. Я до сих пор не могу этого объяснить. Но факт, что они явно не хотели акцентировать этот момент — в каких-то своих интересах.

Л.П. Что же их интересовало?

Э.К. Подпольщина, листовки... — рядовое антисоветское дело. Все допросы, все протоколы — об этом. А теракту был посвящен буквально один абзац.

Л.П. Вас пытались «расколоть», вытащить какие-то дополнительные фамилии?

Э.К. Ну, естественно, как водится. Задействовали массу народа, на допросы таскали около сотни человек.  Десятка два выгнали из институтов. Работали вполне традиционно и вполне профессионально. Но они нас явно вели только на 70-ю и даже не пытались на 64-ю.

Л.П. Как прошел суд?

Э.К. Мы держались своей избранной линии: дескать, мы критиковали власти, возможно, недозволенными средствами, но мы хотели улучшения системы. Не было ни соплей, ни слез. Все вели себя достаточно благородно. Кого-то утопить, сказать: он сделал больше, а я меньше, — такого не было.

Л.П. Суд был, по существу, закрытым?

Э.К. Естественно.

Л.П. Почему «естественно»? По закону он как раз должен был бы быть открытым.

Э.К. Даже родные присутствовали только во время оглашения приговора. В дни суда, конечно, приходили знакомые, человек десять толпились постоянно, но в зал их не пускали. Помню Вольпина (он даже с цветами пришел), «маркизу»...

Л.П. Вы ожидали таких суровых приговоров?

Э.К. Признаться, нет. Думал, лет пять. Адвокат просил даже три года, но дали на всю катушку.

Л.П. О том, как проходил ваш второй срок, вы написали в вашем «Дневнике». Хотелось бы, чтобы вы, хотя бы кратко, рассказали о первом.

Э.К. Я был довольно злостный нарушитель всех и всяческих режимов. Участвовал во всех забастовках, голодовках и пр.

Л.П. В «оттепельные» времена сидеть, наверное, было все-таки легче, чем потом?

Э.К. В 63-м году, на «спецу» расстреляли, если я не ошибаюсь, человек тринадцать. Кто-то бросил надзирателю в лицо махоркой, даже не попал, — расстрел. Морили голодом и убивали за всякую ерунду. ...Официально лагерь был политический. Но фактически на две трети состоял из уголовников, которые, чтобы сбежать из уголовной зоны, совершили преступление, квалифицируемое как политическое. Среди них были крупные фигуры уголовного мира, сохранившие, естественно, все уголовные навыки. Они-то и определяли атмосферу. Могли убить за кусок хлеба, в буквальном смысле. Такого тяжелого бытия я больше не видел за все свои шестнадцать лет лагерей.

Л.П. Лагерь как-то изменил ваше мировоззрение?

Э.К. Конечно. Именно в те годы я окончательно сформировался, расстался со всеми ревизионистскими иллюзиями, стал принципиальным и жестким антисоветчиком, с полным неверием в то, что Россия в ближайшем будущем может как-то измениться. К концу срока я уже твердо решил покинуть эту страну. Чтобы не сгнить в лагерях окончательно. На опыте солагерников я видел, как многие, отсидев свои семь или десять лет, через годишко-другой оказывались здесь снова — на очередные десять лет. Если ты не сломился — этому не будет конца. Власти не спустят с тебя своей когтистой лапы. Словом, прошел эволюцию, типичную для людей моего круга, которые попали в лагерь с определенными иллюзиями. Большая часть их разбежалась по национальным углам. В лагере я впервые столкнулся с участниками национальных движений. Мне, наконец, вызвездило, что национальное сильнее...

Л.П. Классового?

Э.К. И классового, и общедемократического, и общегуманитарного. И что мне нужно прибиваться к своему берегу, который определяется половинкой, но — как исторически очевидно — более сильной половинкой моей крови. Так я сделал свой выбор.

Л.П. И, стало быть, круто разошлись с вашим подельником Владимиром Осиповым?

Э.К. Человеческие отношения у нас всегда были нормальные. (И сейчас так.) Но идеологически мы разбежались по разным углам. Главное даже не в этом. Вокруг него крутилась публика, которую мы традиционно называем черносотенной, лабазники. Это был мой главный ему упрек. Я говорил: «Володя, можно сколько угодно спорить об идеях, но посмотри, кто около тебя вьется. Может, я не прав, но давай сравним людей, с которыми общаюсь я и с которыми общаешься ты. Может, идея твоя и не плоха, но, вытащенная на улицу, она обрастает черносотенством».

Отрывок из книги Людмилы Поликовской «Мы предчувствие… предтеча… Площадь Маяковского 1958-1965». "Звенья", Москва, 1997, стр. 211-230

Начало ЗДЕСЬ

Окончание ЗДЕСЬ