В Муроме и Александрове

На площади и Евтушенко читал. Пару раз его привозили вместе с еще какими-то официальными поэтами — этой акцией надеялись сбить антисоветскую направленность чтений.

Евгений Евтушенко с президентом США Никсоном. Фото: Википедия

Л.П. Каковы были редакторские принципы?

Э.К. Самодеятельные. Я лично считал так: чем более резко антисоветское — тем лучше.

Л.П. То есть не все стихи, которые читались на площади, принимались.

Э.К. Конечно. На площади и Евтушенко читал. Пару раз его привозили вместе с еще какими-то официальными поэтами — этой акцией надеялись сбить антисоветскую направленность чтений.

Л.П. А какие-то листовки раздавались на площади?

Э.К. На площади — нет. Только среди своих. Вообще, насколько я помню, была всего одна листовка — о событиях в Муроме и Александрове. Кто-то вечером услышал по западному радио о тамошних волнениях, сказал нам, и утром мы со Славой С. сели на поезд и поехали в Муром. Приезжаем — везде войска. Не очень густо, но везде... А так внешне ничего особенного. При нас никаких волнений уже не было. Не чувствовалось и подавленности. В магазины срочно завезли колбасу, и все бросились покупать. Но мы видели сожженное здание райкома, какую-то сожженную машину... Мы ходили по домам, заходили в пивные, расспрашивали случайных людей и составили себе более-менее верную картину о том, что было на самом деле.

Л.П. Чем были вызваны эти события?

Э.К. Обычная в те годы история. Рабочего местного завода радиоаппаратуры, пьяного, задержала милиция, избили до смерти. Потом, как обычно, труп несколько дней не выдавали родственникам, а когда выдали, обнаружилось, что зубы выбиты и все тело в кровоподтеках и синяках, — начался погром милиции, потом перекинулось на райком.

Л.П. Войска стреляли в народ?

Э.К. Нет, на улицах ни в кого не стреляли. Но, если я не ошибаюсь, потом человек тринадцать приговорили к расстрелу. В Александров мы, по-моему, ездили втроем: я, Осипов и Хаустов — на следующий день после моего возвращения из Мурома. Там события были покрупнее, но абсолютно та же уголовная ситуация. Война с милицией тоже перекинулась на райком... Помните, что я говорил вам о нашем детстве, — единственное противостояние постоянно ощущалось в форме противостояния милиции. Потом мы сделали листовку, обобщавшую эти события... Ну, разумеется, представили все в более романтизированном и политизированном виде, чем это было на самом деле. Хотели отпечатать типографским способом, но не сумели. Пришлось ограничиться машинкой... Кажется, еще и фотоспособом. Экземпляров сто сделали.

Тогда впервые Галансков проявил себя как человек, у которого есть какие-то связи с иностранными корреспондентами. Мы ему рассказали все, что мы узнали, во всех деталях, и он обещал передать эту информацию за границу. Каким образом, через кого — мы по конспиративным соображениям не интересовались. Но ни листовки, ни семинары, ни журналы нас не удовлетворяли. Это Галансков и его группа считали, что надо ограничиться поэзией, гражданской поэзией, но все-таки поэзией, не лезть в политику, не лезть в конспирацию. Он олицетворял собой то, что позже стало называться «правозащитным движением», основными требованиями которого были гласность и законность. А Осипов, я, Хаустов и Новогодний тяготели к конспиративной деятельности.

Л.П. И на одной из сходок в Измайловском парке вы создали подпольную организацию?

Э.К. Условно говоря — да. Там было выработано что-то вроде программы и устава... Все это мы, кажется, тут же и сожгли.

Л.П. Кроме вас с Хаустовым и Осипова с Новогодним кто-нибудь еще вошел в эту тайную организацию?

Э.К. Был еще какой-то мрачный, загадочный человек, лет сорока пяти, судя по разговорам, сидевший, и вроде бы за политику. Его откуда-то привел Новогодний. (Теперь я подозреваю, что Толя познакомился с ним где-нибудь в «дурдоме».) Это был типичный бес, который разыгрывал из себя таинственного посланника какого-то мощного центра, напускал всяческий туман, не говорил ничего вразумительного, но на наших наиболее тайных сходках присутствовал. Его роль мне до сих пор не понятна. Иванов с ним все время переглядывался и о чем-то советовался. (В деле у нас он не фигурировал — ни Осипов, ни я, ни Новогодний его не выдали)16. Когда встал вопрос о деньгах для организации, он сказал, что в своем городе (то ли в Кишиневе, то ли во Львове) он и его ребята организуют нападение на банки и мы должны выделить пару своих людей для участия в этой акции.

Л.П. И выделили?

Э.К. До дела-то не дошло. Бесовщина одна.

Л.П. А откуда в действительности шли деньги? От НТС?

Э.К. Я в то время даже не знал, что такое НТС. Все наши деньги были из собственного кармана... Копейки какие-то...

Л.П. А Виталия Ременцова вы знали?

Э.К. По-моему, только заочно. Он тоже был человеком Новогоднего. Толя сказал мне, что Ременцов — снайпер и готов шлепнуть Хрущева.

Л.П. И как вы отнеслись к этой идее?

Э.К. Положительно. Мы с Хаустовым даже ходили, разведывали — Хрущев ездил встречать космонавтов по проспекту Мира, и мы прикидывали, откуда будем стрелять.

Л.П. То есть идея теракта существовала не только на уровне трепа — шла реальная подготовка?

Э.К. Было и то и другое. На очередной встрече обсуждалось, что конкретно надо сделать. «Вот мы с Хаустовым пойдем, разведаем маршруты». В следующий раз мы говорим: «Ходили, ничего подходящего нет».. «Нужна винтовка». Мы с Витькой нашли какую-то малокалиберную винтовку, но можно ли из нее убить — непонятно. (В деле эта винтовка не фигурировала — о ней знали только мы.) «Нужно настоящее оружие». Но реальных-то возможностей нет. Мы и встречаться часто не могли: я ведь работал и учился. Думаю, что если бы нас не арестовали, это могло бы тянуться еще энное количество времени — и само бы сдохло.

Л.П. Не сомневаетесь?

Э.К. Разве что ввязался бы какой-то крупный фанатик, который вдруг обеспечил бы нам материальную часть. Никто из нас не был способен ни добыть винтовку, из которой можно было бы стрелять с далекого расстояния, ни подыскать надежное место — ничего.

Л.П. Ребята, которые не входили в вашу группировку, как-то узнали о том, что вы затеваете теракт?

Э.К. Какие-то слухи дошли. И Буковский зазвал Осипова на чью-то дачу и там при помощи гипноза и каких-то психотропных средств пытался «расколоть» Осипова. Я на этой даче не был — подробностей не знаю. Но когда Осипов рассказал мне, что Буковский хотел вытянуть из него эти сведения, — тут уж мы решили разобраться с Буковским. «Разборка» происходила, по-моему, дома у Галанскова. Был очень крупный, очень серьезный разговор. «Зачем тебе это нужно? Уж не для КГБ ли?» — «Вы, ребята, всех подставляете под удар». Мы всячески обосновывали необходимость теракта, пытались склонить Володю на свою сторону, он нас всячески отговаривал... Разговор был с накалом, но в общем вполне дружелюбный, без агрессивности с той или другой стороны.

Л.П. И вы стояли на своем до конца? Несмотря на то, что к этому времени Берлинский кризис — следствие хрущевского самодурства — уже разрешился?

Э.К. Мы понимали, что правление Хрущева чревато третьей мировой войной. И мы не ошиблись: через год был Карибский кризис.

Л.П. А на что вы себя обрекаете, вы понимали?

Э.К. Естественно. Мы с Хаустовым говорили:  слишком много сделано и наболтано, и все на виду, — ничего удивительного, если нас арестуют. Я был уже психологически готов к аресту... Во всяком случае, когда за мной пришли, я не впал в панику.

Л.П. Вы считали, что надо через это пройти?

Э.К. Совершенно верно. Элемент жертвенности, желание пострадать, безусловно, наличествовали. И не пугали.

Начало ЗДЕСЬ

Продолжение ЗДЕСЬ