Кассационный суд: из книги "Дневники" Эдуарда Кузнецова

Около 8 часов вечера 26 декабря, в субботу, 4 надзирателя доставили меня в кабинет начальника следственного изолятора майора Круглова. Майор и Лурьи подчеркнуто бодро приветствовали меня. "Быстренько пишите кассационку", - с места в карьер начал Лурьи. Кажется, я даже побледнел от волнения.

Фрагмент рукописи "Дневников", тайно переданной Кузнецовым на волю

Никакого сомнения, решил я, - они в сговоре. Видно, слишком много шума вокруг нашего дела, и нас надо поскорее расстрелять, следуя известному принципу маккиавелизма: "карать решительно и сразу, пряники раздавать помалу, но часто".

Здоровый, сочувствующий тяжко больному и поражающийся его привычке к страданию, - жертва банального психологического просчета: он мерит на свой аршин. Тогда как аршин больного существенно иной. Организм приспосабливается к недугу - слабостью, частыми обморочными состояниями, понижением порога болевой чувствительности... Приговоренный к смерти бежит в безумие, в упование на чудо, играет в прятки со временем, переосмысляя его, создавая особую систему отсчета, - лишь бы не остаться наедине с мыслью о близкой неизбежности смерти.

Я прикидывал, что у меня в запасе еще месяца два. Мало, кошмарно мало, но достаточно, чтобы не думать о конце сейчас - еще будет время собраться с мыслями, заглянуть в себя, примериться к небытию... И вдруг так скоро, так сразу?..

Вечером того же дня после отбоя, искурив десяток сигарет, я посмеялся судорожной логике своих выводов. И все остальное время мне в общем-то удавалось удерживать рассудок от обслуживания утробных страхов. Правда, позже, когда смертную казнь мне заменили 15 годами и перевели в 199-ю камеру, я вдруг опять заболел подозрительностью, близкой к маниакальной. Более всего меня смущало то, что 199-я камера была камерой смертников; письма Люси и Бэлы казались мне подделанными, любой пустяк тюремного быта, чуть-чуть необычный чем-либо, обретал зловещую двусмысленность символа; всякая, даже самая безобидная, реальность деформировалась и, нашпигованная сюрреалистическим ужасом и тайной, дразнила меня мнимым подтекстом. Но это продолжалось сравнительно недолго - чувство юмора взяло верх. Благодаря ему я все же ни единого мгновения не был вполне тварью дрожащей. "Быстренько пишите кассационку", - с места в карьер начал Лурьи. "То есть как это так? - спросил я. - Только вчера мне вручили копию приговора - у меня еще неделя в запасе, если не ошибаюсь". "Послушайте, - доверительно зачастил Лурьи, - сегодня ведь суббота, нерабочий день - однако весь суд на ногах. Это чтонибудь да значит?"

Увы, я виноват перед Лурьи, ибо тогда истолковал его намек по-своему. Если бы ты не врал.рассудил я,то не осмелился бы на такие намеки в присутствии чекиста. Я воздержался от вопросов и заявил, что кассационную жалобу напишу в понедельник. "Да что вы? - бодро прорычал майор. - Я ведь не зря торчу тут весь вечер - дело-то к 9-ти идет! Дымшиц уже написал и все ваши написали - за вами дело".

Такая спешка, такое незамаскированное отношение к составлению столь важного - по замыслу - документа, как к пустейшей формальности, неожиданно развеселило меня. Тут же в кабинете я за полчаса исписал пару страниц и вручил их Круглову. Следует отметить такую характерную деталь. Поскольку я настаивал на умышленной ложности квалификации совершенного мной деяния как измены родине,утверждая,что я виновен лишь в попытке нелегально пересечь границу.начало моего ходатайства в кассационный суд ("Не оспаривая тяжести моего преступления - покушения на незаконный выезд за границу,-я,тем не менее...") носило откровенно иронический смысл,если его не вырывать из контекста и помнить, что за переход границы статья до 3-х лет, а мне дали расстрел. В определении же кассационного суда эта фраза в результате несложной операции наполнилась неким покаянным звучанием: "Кузнецов не оспаривает тяжкой вины перед государством". Разница из существенных. Уж очень им хотелось нашего раскаяния А в "Известиях" от 1-го января 1971 года - В. Барсов, А.Федосеев - "Преступники наказаны" прямо сообщается широкому советскому читателю, что "подсудимые один за другим отвечали: "Да, признаю себя виновным".

Я, Юрка и Алик,конечно, уголовники в прошлом. Ну, это еще куда ни шло - в СССР ведь нет политзаключенных, об этом еще Хрущев говорил. Но откуда авторам этой статьи стало известно, что "была даже определена точка, с которой нужно произвести выстрелы, - стреляли бы в спину", - если ни мы, ни следствие, ни суд этого не знали?

В "Известиях" от 30-го декабря 1970 г. появилось сообщение о расправе над 16-ю баскскими патриотами. "Можно представить себе, - восклицает корреспондент, - ненависть палачей к патриотам, если они вынесли беспрецедентное решение - приговорили трех басков к смертной казни дважды". Не знаю, как насчет беспрецедентности двух смертных приговоров )помнится, я слышал о таких случаях), но корреспондент,очевидно, решил, что уж суд-то над нами во всяком случае не может считаться прецедентом для испанского суда нас ведь приговорили к расстрелу не дважды, а трижды: по статьям 64-а, 72 и 93-1. Истина превыше всего!

Эдуард Кузнецов "Дневники". Изд. Париж, 1973, стр. 180-184.

Начало ЗДЕСЬ

Продолжение ЗДЕСЬ