Эдуард Кузнецов. Из семейного архива
Обновлено: 9 окт.
О важных эпизодах в жизни наших молодых современников мы узнаём из социальных сетей. Десятки, сотни фотографий: что именно он или она ели сегодня на завтрак, какую шляпку примеряли, где любовались закатом.
Но рядом с нами живёт целое поколение, за плечами которого множество действительно ярчайших событий и памятных встреч. Но фотографии... Их никто не видит. Снимки пылятся в коробках или в лучшем случае вставлены в древние, ещё бумажные, альбомы. Поколение без аккаунтов. Неоцифрованное поколение.
Единственный способ исправить ситуацию – это напроситься к ним в гости, сесть рядышком, положить на стол семейный архив, и, перебирая старые фотографии и памятные вещицы, поговорить. Точнее, послушать.
15 июня 2020 года исполнилось полвека с того события, которое вошло в хронографию движения советских отказников под названием "Ленинградское самолётное дело", а в мире известно как "Операция «Свадьба»". В этот день я напросился в гости к одному из главных организаторов и вдохновителей операции – Эдуарду Кузнецову.
Трудно передать на бумаге неповторимую кузнецовскую манеру говорить: веско, неторопливо, порой резко, порой чуть иронично. Манера человека твёрдого, уверенного в себе, бывшего всю жизнь авторитетом – и на зоне, и на свободе.
Кузнецов Эдуард Самойлович, журналист, публицист, правозащитник, бывший узник Сиона. Родился в 1939 году в Москве. Учился на философском факультете МГУ. Ещё будучи студентом, начал активно заниматься самиздатом и противодействием советскому режиму. За антисоветскую деятельность отсидел в общей сложности 16 лет. Основной фигурант "Ленинградского самолётного дела" – попытки захвата самолёта с целью покинуть СССР, за что был приговорён к смертной казни, впоследствии заменённой на 15 лет лишения свободы. Главный редактор отдела новостей на радио "Свобода", создатель и главный редактор израильских газет "Время", "Вести" и "МИГ-ньюс". Основатель и главный редактор альманаха "Нота-Бене". Живёт в окрестностях Иерусалима.
О "Самолётном деле" написано множество статей и снято несколько документальных фильмов. (Один из фильмов – "Операция «Свадьба»", премьера которого состоялась в Израиле в 2016 году, был снят дочерью Кузнецова, Анат Залмансон-Кузнецов.) Так что история с неудавшимся угоном самолёта известна во всех подробностях, пересказывать её нет смысла. Поэтому мой первый вопрос звучал так:
– Вы основали несколько успешных периодических изданий, создали несколько эффективных общественных структур, например - Интернационал сопротивления, написали три книги... Какое событие своей жизни вы считаете главным, основным?
– Самолётное дело. Безусловно, это самое главное событие. При всём при том. Есть ощущение не зря прожитой жизни.
– Но ведь "железный занавес" в любом случае упал бы. Пусть чуть позже, но евреев всё равно стали бы выпускать. Стоило ли ради этого рисковать жизнью, сидеть неделю в камере смертников и шестнадцать лет в тюрьмах и лагерях?
– Это логика тех, кто отсиживался в тылу. Дескать, какого хрена лезть на баррикады, если рано или поздно желаемое событие всё равно произойдёт. Но я из тех людей, которые идут на прорыв. Натура такая, генетика. Поторопить историю – это тоже очень важно иногда.
– Но шестнадцать лет лишения свободы!..
– На зоне тоже есть жизнь. Я написал две книги в лагере! Гэбэ считало, что это немыслимо. Мало написать, надо ещё переправить, и не просто на свободу, а на Запад. И издать её. Правда, у меня были хорошие отношения с надзирателями. Ведь надзиратели, они кто? Встречаются, конечно, среди них и садисты, но большинство – нормальные мужики. Из соседней деревни, где нет работы, идут работать в лагерь. Что они хотят? Они хотят спокойной жизни – так же, как и мы.
И ко мне относились хорошо. Во-первых, потому что я не стучу. Они ведь тоже тайком продавали чай, водку, сало и всё такое. А во-вторых, знали, что я не попадусь. Они доверяли мне. Бывало так, например, один надзиратель говорит мне: слушай, хлеб невозможно есть, мокрый. Я спрашиваю: а мы-то что можем? А вы, говорит, можете голодовку объявить. Я в ответ: окей, сделаем. А я на зоне был авторитетом. Собрал людей, объявляем голодовку. Снимают директора пекарни, на ближайшие полгода хлеб становится приличным.
Бывает и так, что среди ночи открывается дверь в камеру. "Кузнецов!" Я говорю: "Чего?" "Слушай, мотоцикл разбил. Жена меня со света сживёт. Дай сто рублей". Я говорю: "Окей. Только выйди за дверь, чтобы не видеть, где у меня заначка". Через минуту возвращается, даёшь ему сотню. Понятно, что не отдаст.
– Сотня... Это какой год? Я пытаюсь понять, сколько это денег.
– Это семидесятые годы.
– Тогда сотня – это очень много. Месячная зарплата.
– Даже больше. Они получали рублей по семьдесят в месяц. Короче, у меня были с ними нормальные отношения. Естественно, они меня особенно и не шмонали. Да и неохота им было копаться среди пыльных бушлатов и ползать под нарами. Мы договаривались. Предупреждают: сегодня в пять часов мы придём. Я в ответ: окей, там, на полке чего-нибудь найдёшь. Кладу туда какую-нибудь бритву или гвоздь. Он приходит, сидит, журнал читает, вместо того чтобы лазить везде. Потом пишет: "В пятой камере нашли гвоздь. Кому принадлежит, неизвестно". В общем, обыкновенные человеческие отношения. И это мне сильно облегчало жизнь.
А писал я на особой бумаге. Вот, гляди. Эта бумага по-своему уникальная. Она тонкая и очень прочная. Представь, сижу я в камере, пишу на ней. Слышу шорох какой-то в дверях. Значит, надзиратель: или подглядывает, или собирается войти в камеру. Я тогда эту бумажку кладу в рот, и пока он в камере, она у меня лежит во рту. И с ней ничего не происходит. Он выходит, я достаю её, разглаживаю, продолжаю писать.
Эта бумага использовалась на производстве в соседней зоне, в неё завёртывали электродетали, которые там производили. Та зона тоже сначала была политической, а потом стала уголовной. Их и нашу зону обслуживал один золотарь, чистил отхожие места. За небольшие деньги он мне привозил эту бумагу.
Я писал мельчайшим убористым почерком. На одном таком листочке помещалось текста где-то на двенадцать книжных страниц. Готовые листочки приходилось месяцами прятать, хранить, ждать, пока появится возможность переправить на волю.
Когда "Дневники" были изданы на Западе, в ГБ не поверили, что такое можно в лагере написать. Думали, видимо, что кто-то из ЦРУ вместо меня писал и опубликовал под моим именем. Прислали ко мне вести допрос полковника Сыщикова. Был такой персонаж. Очень колоритная фигура, его даже Сахаров в своих мемуарах упоминает. Яркий мужик, хваткий, здоровый такой, голова лысая "под Котовского". Привели меня к нему. Он попросил меня пересказать какие-то отрывки из моей книги, чтобы удостовериться, что это я писал. Я пересказал по памяти, почти дословно.
Кстати говоря, я с ним потом второй раз встречался. Было это перед самым моим освобождением после второй отсидки. Где-то за неделю до того, как меня поменяли на этих шпионов. Его ко мне прислали... я только потом сообразил, зачем. Чтобы он составил на меня характеристику – прежде чем меня отпускать на Запад.
Тоже была любопытная история. Вдруг заводят меня в какую-то камеру, начинают шмонать. А я только что получил бандероль. Нам раз год было положено получать не продуктовую бандероль, а вещички всякие, не более одного килограмма. В этой бандероли у меня были тапочки и два куска французского мыла. Гэбэшник, который присутствовал при этом шмоне, тапочки поломал – в подмётках, видно, что-то искал, а французское мыло проткнул шилом, оно раскололось.
После шмона привезли меня в саранский следственный изолятор КГБ – это была центральная гэбэшная тюрьма по всей Мордовии. Приводят на допрос. Смотрю, знакомая личность – полковник Сыщиков. "Эдуард, привет". "Привет", – говорю. "Нам надо побеседовать. Я специально ради тебя прилетел сюда на вертолёте с двумя помощниками. У нас будет важный разговор". Я ему: "Не буду я с тобой разговаривать". "А чё?" "А мне твой пидарас гэбэшный мыло поломал и тапочки". "Зачем это?". "Потому что мудак, видимо", – говорю.
Он поднимает телефон. "Вызовите ко мне..." Романов была его фамилия. Тот приходит. Сыщиков ему: "Ты зачем вещи испортил?" Романов оправдывается: "Ну как, я же должен был его обыскать". Я ему говорю: "Вот что. Давай мне новые тапочки и мыло французское". "Да где же я возьму?" Я в ответ: "Надо было думать, ёптыть". Сыщиков: "Ну, Эдуард, я специально летел на вертолёте, проси что хочешь". Я говорю: "Вот тебе номер телефона, звони. Или Сахарову, или Боннер, на кого попадёшь. Пусть высылают мне посылку. Хочу килограмм икры красной, книгу "Мастер и Маргарита" (она тогда как раз вышла) и... то ли Пастернака, то ли Цветаеву, забыл уже". Он говорит: "Хорошо, сделаем". А я ему: "Вот когда получу, тогда и будем говорить". Сыщиков: "Я тебе обещаю. Хочешь, при тебе позвоню?" Действительно, звонит. С Боннер разговаривает. Кладёт трубку и мне: "Всё, они высылают. Так что, считай, посылка уже у тебя в кармане"...
У этой истории было любопытное продолжение. Посылка пришла, и тут ко мне приходит Романов, ну, тот, что тапочки испортил. Он был главный гэбист по Мордовской ССР. Рассказывал мне, что он шесть лет работал в Египте как агент – то ли ГБ, то ли ГРУ, не помню. Так вот. Пришёл и говорит: "Эх, я дурак! Проболтался жене с дочерью про твою посылку".
Они когда узнали, завопили: "Как? "Мастер и Маргарита"? А мы не читали! Какой-то зэк имеет, а мы нет?" Романов им сказал: "Этот зэк жрёт икру, которую мы не жрали уже лет десять". Короче, он попросил у меня эти книги, из посылки, почитать. Я дал.
А через несколько дней ко мне в камеру вламывается целая делегация – три полковника, по-моему, и пара генералов. И Романов с ними. "Собирайся!"
Куда? Чего? Я к Романову подошёл сбоку и говорю тихонько: "Слушай, если меня выпускают на свободу, все мои книжки можешь оставить себе". Он кивнул. Мол, да, на свободу. Я, правда, ему до конца не поверил. Гэбэшник всё-таки. А когда я приехал сюда, в Израиль, где-то месяц прошёл – приходит посылка, чемодана три, по-моему. А в них – все мои книги, которые у меня в лагере были. Многие, впрочем, подменили, вместо моих книг положили всякую макулатуру советскую типа Маяковского, но "Мастер и Маргарита" там была!
– Честный гэбэшник оказался.
– Либо Романов побоялся, что наш с ним разговор тогда в камере подслушал кто-то из других гэбэшников, и на всякий случай эту книжку положил. Знаешь, любой поступок можно по-разному трактовать...
Продолжение читайте ЗДЕСЬ!
