1991: выпускаем газету под гром советских «скадов»

В моем доме нет убежища - только подвал: незастекленное окно, из которого порой видны ноги прохожих, не успевших сразу после сирены заскочить в защищенное помещение. Для опоздавших – дверь нараспашку. Потому как двери в подвале тоже нет.

Во время ракетных атак мы, как можем, развлекаем соседских деток, поглаживаем и подкармливаем собак, жалеем брошенных на произвол судьбы кошек (они терпеливо дожидаются в квартирах нашего возвращения), проводим политинформации («Говорят, что более 50 процентов пусковых установок аятолл уже уничтожены»), отпускаем колкие шутки и от души веселимся, хотя, казалось бы, баллистика... Но мы - ТАКИЕ.

Отвязанные. Бешеные. Безбашенные.

ТАКИМИ, как сабры и старожилы, мы, впрочем, были не всегда.

…Зима 1991 года. Сформированная США международная коалиция из 34-х государств решает освободить Кувейт, захваченный в августе 1990 года Ираком во главе с бесноватым Саддамом Хусейном. Израиль в операции не участвует: дядя Сэм приказал тогдашнему премьеру Ицхаку Шамиру сидеть тихо и ни при каких обстоятельствах не высовываться – в противном случае развалится коалиция, в состав которой входят аж несколько арабских государств (Израиль, с их точки зрения, - «сионистский оккупант», ему не место в приличной компании).

Саддам огрызается. Сразу после первого удара по Ираку оттуда в направлении (кто бы сомневался!) Израиля запускают несколько «скадов». А потом – ещё. И ещё. И ещё.

В канун операции нас предупредили, что Ирак может атаковать Израиль химическим оружием. В связи с этим всем гражданам было велено незамедлительно явиться в пункты распределения средств индивидуальной защиты. Конкретно - противогазов. В том числе – специальных контейнеров для младенцев.

Армейская пресс-служба велела заклеить все окна в квартирах скотчем, а одно из помещений превратить в так называемую «герметизированную комнату» (на иврите «хэдер атум»). Символом полной герметизации (и грядущей победы над бесноватым Саддамом) должна была стать… мокрая тряпка! Ею надлежало заткнуть все щели под дверью в самодельное убежище.

Именно её – эту мокрую тряпку – члены команды Эдуарда Кузнецова эмоционально (с включением неконвенциональной лексики) обсуждали на перекурах и в столовой медиа-концерна «Маарив» на улице Карлибах в Тель-Авиве. Неподалеку располагался комплекс зданий Генштаба ЦАХАЛа. Супермишень! В его направлении и запускали из Ирака большинство «скадов».

Сюрреализм: «скады» - ракеты советского производства! И сейчас (неужто привет из прошлого?) они с диким грохотом рвутся в Тель-Авиве.

Обычно обстрелы усиливались с наступлением темноты, незадолго до закрытия новостных страниц. Вначале по радио передавали предупредительный сигнал «нахаш цефа» (в переводе с иврита – «гадюка»). Сразу после этого начинался вой сирены – и мы, законопослушные новоявленные граждане, топали нестройными рядами в «герметизированную комнату», принимавшую, впрочем, не только нас, но и израильтян – сотрудников «Маарива».

Разномастная тусовка чинно рассаживалась на расставленные по периметру стулья и напяливала уродливые маски (главная задача – не забыть открыть специальный клапан, иначе задохнешься безо всякой химии). В комнате включали транзистор, чтобы не пропустить объявление армейской пресс-службы. Озвучивал его неотразимый (по меркам 1991 года) пресс-атташе Нахман Шай – его портретами, вырезанными из газет, одна из наших журналисток обклеила выданную ей картонную коробку с противогазом.

По случаю возможной химической атаки армейское командование поделило страну на несколько регионов. Снять противогазы и выйти из «герметизированной» (с помощью скотча и мокрой тряпки!) комнаты жителям разных городов позволяли исключительно после проверки экспертов, чем конкретно обстрелян тот или иной объект – химией либо ракетой с конвенциональной боеголовкой. Лишь после получения результатов Нахман Шай торжественно объявлял по радио: «Жители такого-то города могут покинуть убежища».

Было ли нам страшно? В первые дни - да! Еще как! Для подавляющего большинства то была первая в его жизни война.

И вот сидим мы однажды вечером вместе с израильтянами в «герметизированной» комнате. Транзистор включен. За окнами, крест-накрест заклеенными бежевым скотчем, гремят то ли взрывы советских «скадов», то ли американские «Пэтриоты», тщетно пытающиеся сбить иракские ракеты (но так и не сбившие за всю войну ни одной из них).

Наконец транзистор оживает. «Жители Ришон ле-Циона могут снять противогазы», - объявляет Нахман Шай. Сидящий напротив израильтянин радостно стаскивает маску.

«Адони, ма ата осэ?» («Господин, что вы делаете?») – восклицает на иврите кто-то из наших.

«Ани гар бэ-Ришон» («Я живу в Ришоне!») - отвечает израильтянин.

Примерно к концу первой недели Войны в заливе никто из нас уже не обращал внимания на гадкое шипение «нахаш цефа». Герметизированная комната пустовала. И хотя злосчастные картонки с противогазами нам пришлось таскать до полной и безоговорочной победы мокрой тряпки, мы чувствовали себя израильтянами! Одно дело – получить в аэропорту «теудат зеут» и мягкую упаковку приторного виноградного сока. Совершенно иное – ощутить себя частицей этого отвязанного, бешеного, безбашенного народа.