"Ваше величество женщина, как вы решились сюда?"

Лариса Герштейн – о знакомстве с Булатом Окуджавой, впоследствии переросшем в дружбу и творческое сотрудничество, и о первой пластинке с песнями Булата Шалвовича на иврите – языке Бога.

Обложка диска "Две дороги" - песни Булата Окуджавы на иврите в исполнении Ларисы Герштейн

- Окуджава слышал свои песни на иврите?

- Конечно! Окуджава был четыре раза в Израиле. Познакомились мы с ним в Париже. Опять же – мистика… абсолютная мистика, потому что я записала первую пластинку Окуджавы вне России, когда еще не было почти никаких его записей на носителях – ни кассет, ни виниловых пластинок. В России – там «Кругозор» или «Мелодия», по-моему, что-то уже выпускали из киноверсий. А я записала 15 песен Окуджавы. Тоже очень забавная история.

Я шла летом по раскаленному Тель-Авиву. И вдруг на меня набежал небольшого роста очень смуглый, очень курчавый человек. Он ткнул в меня пальцем и на иврите сказал: «Я тебя знаю. Ты Куджаву поёшь?» Я говорю: «Пою немножко». Он говорит: «Идем ко мне в подвал». Так ласково, зазывно сказал. «Идем ко мне в подвал – Куджаву будем петь». И я так простодушно с ним поплелась в его подвал. Это был Дуду Эль-Харар – самый знаменитый продюсер Израиля. Перед тем, как записать 15 песен Окуджавы, он выпустил (сегодня – абсолютный раритет!) пластинку «Шла компания». И там была песня Галича, песня Высоцкого, песня Окуджавы – Эль-Харар был любителем (русской бардовской песни - админ), такие попадаются! В подвале у него была студия. За два вечера мы записали 15 песен Окуджавы, и он отправил меня в Париж на презентацию пластинки. Дал с собой 100 штук. /…/ 

В Париже я пела в роскошном зале. Концерт был удачный. Очень странная публика. Представьте себе 1980 год. Немножко французов, чехи, поляки, первая русская эмиграция – очень немолодые люди. И во втором отделении, видя, что принимают не то чтобы холодновато, но чужеродное существо – я что-то пою и пою, я спросила: «Может, кто-нибудь хочет что-то услышать?» И вдруг встаёт сам Окуджава! Булат Окуджава! Сидит в последнем ряду. А приехал он – совпадение! – в первый раз его выпустили за границу, в западную страну подписывать договор об издании его крохотного сборничка, переведенного на французский язык. И вот сидит он в парижском зале – узнал, что какая-то певица на русском языке петь будет, и пришел. Он встал и сказал: «А вы знаете что-нибудь моё на иврите?» Слава тебе,  Господи, я знала – я же пела в театре в пьесе про Чонкина! Я знала «Ночной разговор» («Мой конь притомился, стоптались мои башмаки») и знала «Молитву», которую как раз и перевел сын премьер-министра. Классический перевод, изумительный совершенно!.. Немножко архаичный, но по-настоящему молитвенный, потому что… знаете, я не кривлю душой, но я через раз до сих пор мучительно молюсь, когда пою эту песню. Я ему спела. Он был еще дней пять в Париже. И я примерно столько же. И вот мы ходили, очень много разговаривали. Он был настолько пленён ивритом!.. Я думаю, это шло не столько от красоты языка, сколько от мучительного интеллектуального понимания, что спетое на иврите доходит прямо до неба, прямо Богу в уши, понимаете…

- На языке Бога.

- Да-да, это, между прочим, моя крылатая фраза, я на фестивале международном сказала: «Я спою вам «Молитву» на родном языке господа Бога». И пошло – по телевидению потом дикторы начали это повторять. Он мне тогда подарил песню – я страшно этим горжусь! – «Римскую империю». Написал ее в самолете. Я взяла у него интервью для толстого русскоязычного литературного журнала в Израиле. И я эту песенку пела – «Римская империя времени упадка». Пела в Израиле. Он мне её напел…

Булат – это совершенно отдельная страница и моей жизни, и моей биографии. У него есть песня «После дождичка небеса просторные» - и там в припеве, как эта музыка проливается прямо в кровь мою. Вот его музыка, которую он не ценил, он не понимал, что он великий мелодист, не понимал – свидетельствую… Он знал, что он большой поэт, но совершенно не ценил музыкальный дар, который у него был от Бога. И вот эта музыка его у меня в крови. Я ее слышу, даже когда он ее еще и не сочинил.

Вот он у нас в последний приезд написал целый цикл – дома, прямо на кухне. И там была песня, стихотворение о девочке-солдатке, на которое я сразу присочинила музыку. В абсолютно его стилистике! И он сказал: «Хорошая музыка, пой так!» Я говорю: «Булат, это ваша музыка. Это версификация вашей музыкальной мысли». Конечно, везде пишут: Л. Герштейн, это лестно, но это его музыка, понимаете! Он бы так… Я его вообще этим развлекала. Я с ним выступала не меньше двадцати раз в концертах в разных странах. Он меня приглашал в свои концерты петь на иврите. Две-три песни хотя бы – ему это очень нравилось. У него было плохое настроение перед концертом. Чтобы его отвлечь или развлечь, я ему пела его песни, например, написанные Исааком Шварцом, как если бы он сам сочинил. Он так хохотал! Он думал, что не любит выступать. Он меня и Кима обзывал: «Вы же выступальщики!» Он думал, что не любит выступать. Но я видела, что это просто артистический мандраж. Он умел это делать, умел. А меня научил одной очень важной вещи еще в первые буквально концерты.  Я говорю: «Что-то голоса нет, голос сел». Булат: «Никогда не кокетничай с залом! Никогда!» Я, говорит, раньше выйду петь и говорю: «Вы уж простите меня, играю я плохо очень, пою тоже… петь не умею». Однажды, говорит, в Сибирь куда-то приехал, вышел на сцену, говорю: «Вы уж простите…» Однажды приехал Булат куда-то в Сибирь и снова это сказал. Встал мужик посреди зала и спрашивает: «Чего приперся?»

Фрагмент интервью Ларисы Герштейн латвийской радиостанции Baltcom.