Вслушиваясь, вчитываясь и снова вслушиваясь в новые стихи Михаила Генделева, я поначалу то и дело вылавливала из собственного внутреннего гула и шума приблудившееся слово «милость». По контрасту: для поэтической вселенной Генделева не существует понятия более чуждого и враждебного, чем это сладкое слово. Надежду на милость он однозначно расценивает как ожидание милостыни, даже если выясняется, что нищим придется объявить нашего всеобщего любимца Мандельштама.